27.07.2018


Автор:
Екатерина Андриканис

Опубликовано: 23 июля 2013 г.

Итак, меня забрали из монтажной Валерия Михайловича Соловцова.

Пару дней я без дела болталась по коридорам, зато регулярно ходила обедать в Мариинку. В те времена на студии не было столовой, только крошечный жалкий буфетик. И весь наличный персонал ходил поесть в «рабочую столовую» Театра оперы и балета имени Кирова, в просторечии «в Мариинку».  Благо рядом. Пройти 100 метров по Крюкову каналу, перейти через мостик, подняться по хлипкой, кружевной, внешней, почти пожарной лестнице – и ты на территории театра, в столовой, где местный рабочий класс кормили весьма даже прилично. Конечно, ни народные, ни заслуженные, ни примы, ни примадонны не удостаивали эту столовку своим высоким вниманием. Но ни мы, ни рабочие сцены или театральных цехов не жаловались!

Обмолвиться словом мне было просто не с кем! Ни одного человека хотя бы приблизительно подходящего возраста тогда на ЛСДФ не было.  И, как я теперь понимаю, меня просто пожалел Миша Литвяков. Это сегодня он Михаил Сергеевич, классик мирового документального кино, режиссер и продюссер, заслуженный-перезаслуженный деятель, лауреат Госпремий и генеральный директор МКФ «Послание к человеку»! А тогда он был молодым, весьма талантливым недавним выпускником той же самой мастерской во ВГИКе, где училась я. Наш общий Мастер, Илья Петрович Копалин создал из всех своих многочисленных учеников братство, которое мы так и называли: «копалинцы»!

В общем, Миша меня пожалел и послал на съемку.

О чем был тот фильм, для которого я должна была снять эпизодик,  даже не спрашивайте! Не помню. Я жутко нервничала и переживала: шутка ли, первая настоящая съемка самого настоящего фильма, который рано или поздно попадет к настоящему зрителю! Больше всего я боялась напортачить и что-то сделать не так! Поэтому пытала Мишу на дыбе что, как, зачем и почему я должна взять интервью у дяденьки - Героя Соцтруда, не то директора какого совхоза, не то председателя колхоза, не то еще какого-то начальника местного значения. Режиссер мне довольно подробно и популярно объяснил, что ничего особенного от этого разговора не требуется. Главное, чтобы дядечка был естественным и нормальным!

Оператором на этой съемке был Валдис Крогис. Живший в Ленинграде, работавший в Ленинграде, женатый на ленинградке латыш, он сохранил только латышское имя и латышский акцент. Зато заразился типичной русской болезнью. Всегда полупьяный, мрачный, молчаливый — слова не выдавишь! — с недовольным выражением лица... Это потом я поняла, какой это был добрый и порядочный  человек. И кстати сказать, замечательный оператор. А тогда я боялась его как огня!

И вот приехали мы в квартиру этого самого «героя» в малогабаритую «хрущевскую» трешку. Дядька оказался – само обаяние! Веселый, остроумный, легкий в общении... Но только до тех пор, пока не включалась камера. Я не знаю, каким чувством он понимал, что мотор работает, звук «бежит», а пленка крутится. Но герой наш мгновенно замыкался, вставал в позу «аршин проглотил» и вместо нормальных слов бросал в камеру как врагу в лицо: «Мы победим!»

Что мы только с Валдисом не предпринимали! И сговаривались «по методу Кристи» делать вид, что снимаем, а в действительности камеру включать только после моей команды «Стоп». Потом, когда не сработало, решили, что наш герой видит красный огонечек на работающей камере и потому превращается в чучело. Отнесли камеру  чуть ли не на лестничную площадку... Ничего не помогало!

Но меня же во ВГИКе учили, КАК работать с героем! И вот я натужно вспомнив все «ценные указания» начала на практике применять в жизнь теоретические знания. Уж я и так, и эдак, и анекдоты герою рассказываю, и на воспоминания детства вызываю...

После полутора часов мучений Валдис не выдержал! Он вылез из-под штатива (камера стояла так, чтобы снимать героя с нижней точки), посмотрел на дядечку мрачным взором профессионального убийцы и рявкнул:

— Улипайся, сволощь! Пленка фертиця!

Что в переводе означало: «Ну, ты, гад ползучий! Кончай выпендриваться! У меня лимит пленки! И вообще давно пора делом заняться, а ты нам голову морочишь и не можешь по-человечески двух слов сказать!»

И куда что делось! Дядька расхохотался и в две минуты бодро и весело, а, главное, совершенно естественно, сказал те полтора десятка слов, которые нам были нужны!