30 октября — День памяти жертв политических репрессий


31.10.2017


Автор:
Екатерина Андриканис

30 октября... День памяти жертв политических репрессий. 16 членов моей семьи стали жертвами. Вернулись только двое: мои двоюродные деды, один со стороны мамы, другой — самый младший брат моего деда с папиной стороны. На фото мой родной дед Николай Адамович Андриканис, арестованный 3 октября 1937 года. Я его никогда не видела. Он умер в ссылке в 1948 году.

Николай Адамович Андриканис (1876 - 1948)

На фоне барака, в котором он жил.

Мой отец, Евгений Андриканис приехал навестить своего отца. 23 июля 1942 года.

История второго моего деда, отчима моей мамы Андрея Петровича Барабанова

Итак, Андрей Петрович Барабанов.

 Мой дед сам о себе с гордостью говорил: «Я – портной-фрачник!»

Он окончил «портновскую академию» в 1918 году.

Ну, сами подумайте, кому в 1918, или даже 1919 году нужны были фраки? Или хотя бы смокинги!

А тут еще и политические события назрели и взорвались как чирей.

В начале 1918 года дедушка оказался в своей деревне – приехал навестить родственников, а заоодно похвастаться, что в ближайшее время он станет первым в роду «дипломированным» специалистом.

И надо же было такому случиться, что именно в эти дни именно в их деревню заявились «агитаторы»!

Как рассказывал дедушка, а он совсем не стеснялся этой истории, собрали на главной площади прямо у Собора (то есть, простите за неточность, это было село, не деревня. Деревня – это где живут крестьяне. А Село – это деревня с собственной церковью. Хоть и терминологическая, но существенная разница.).

Итак, на главной площади прямо у Собора эти самые агитаторы собрали собрание. Долго и очень красочно говорили, сменяя друг друга. А потом, в конце этого митинга, один из них и говорит, мол, кто за то, чтобы народу жилось хорошо, записывайтесь в нашу партию!

Дедушка, человек очень добрый, очень мягкий, очень приветливый, говорил: «Я никогда не был против того, чтобы народу жилось хорошо. Я подошел к их столу и записался.» Оказалось, что это была партия большевиков. Дата вступления у моего деда – февраль 1918 года.

 Я его по наивности своей спрашивала: «Дедушка! Но ведь в те годы партий было как собак нерезанных! И все, как один, говорили одни и те же слова! Как ты выбрал именно большевисткую партию?»

На что дед, ни в коей мере не смущаясь, отвечал: «Просто они были первыми.»

«Так значит, если бы первыми к вам в деревню приехали эс-эры или кадеты, ты бы записался к ним?»

«Ага! Просто повезло!»

Так мой дед совершенно случайно стал «старым большевиком», коммунистическим руководителем, большим начальником разного масштаба, политическим «зека», жертвой сталинизма и т.д. и начал всю свою оставшуюся жизнь, как тогда говорили, «колебаться вместе с линией партии».

В конце тридцатых деда «бросили на укрепление»  в Карело-Финскую республику. (Была такая 16-ая советская республика, правда, очень недолго. Карелию и Финляндию разделяют, судя по географической карте, непроходимые леса и топкие болота, расположенные вокруг глубоких озер. Только «непроходимые» и «глубокие» они для составителей карт. А для аборигенов очень даже проходимые и совсем не такие топкие, как казалось бы. И вдруг после переписи 37 года выяснилось, что население этой самой Карело-Финской ССР сильно уменьшилось Практически в половину. И его хватает только на «Автономную» республику, никак ни на полноценную  «Советскую». Ну, слиняло большинство разумного и дееспособного населения в братскую, зато сильно капиталистическую и совершенно автономную от Советского Союза Финляндию.)

Вот в Петрозаводске моего деда, второго секретаря ЦК Компартии, и арестовали в конце 38 года. Только-только пришел в НКВД Берия, и потому началось кратковременное послабление. (Назначение каждого последующего начальника в это ведомство знаменалось коротким, очень коротким, но все же смягчением режима. Деду повезло. Месяцем раньше или месяцем позже – и он бы получил всё, что ему полагалось и по статуту и по стажу в партии. А так ему дали всего-навсего 5 лет. Но, что совершенно естественно для тех лет, в 43 его не выпустили, а только уже после войны. Так что отсидел он не 20, не 18, и даже не 15 лет, как все остальные, а только 8. И вернулся  живым и даже почти здоровым. Глухота по сравнению с остальными несчастьями и невзгодами – разве это уж такая страшная плата?)

Его арестовали в городе Петрозаводске, куда они переехали незадолго до того, и еще не очень обжились. Знакомых там у них было с гулькин нос. А влиятельных и властью, или хотя бы информацией облеченных, – и того меньше. Бабушке ничего не удалось узнать о судьбе мужа – ни приговор, ни причины, ни срок,  вообще ничего. Передачи у нее не принимали. А это было в те времена очень нехорошим признаком. Никто ведь не знал и даже предположить не мог хотя бы теоретически, что смягчение ситуации вообще можно.

Поэтому исчерпав свои возможности, бабушка подхватила свои манатки и десятилетнего сына Вадима, младшего брата моей мамы и вернулась в родной Елец. И «забыла» там сообщить куда-надо, что ее муж, уважаемый парт-гос-деятель арестован. Что, конечно, было чрезвычайно мудро и дальновидно. Таким образом она сохранила за собой право преподавать. Как просто «жена врага народа» она имела право только на голодную смерть. А их общий ребенок – на уголовное будущее.

 Младшего брата моей бабушки звали Александр, по-домашнему Шура.  Женился он довольно рано. И жену себе взял Александру. А уменьшительно-ласкательное у нее тоже было «Шура». Поэтому родственники и знакомые называли их просто: «Шура-он» и «Шура-она». Был у них сын, по-моему Валерий, но я не очень уверена. (Во время войны он погиб, и я его в глаза не видела.) Так вот, этого Валерия, будем для удобства называть его так, в конце тридцатых годов призвали в армии. И служил он в тех самых Богом и людьми проклятых частях, которые сопровождали, караулили и, конечно, надзирали над заключенными.

Дедушка Андрей Петрович со мной на руках!

И вдруг, месяца через полтора после этих печальных событий приходит письмо от племянника Валерия, то есть нормальный солдатский треугольник, адресованный родителям. С этим письмом «Шура-она» прибежала к бабушке. И среди всего прочего – о скудной солдатской еде, о сапогах, которые ему достались на два номера больше, чем надо, о сложностях длиннющих железнодорожных перездов без указания откуда и куда он ездил, Валерий так, как бы между прочим, (прекрасно понимая, что все солдатские письма перлюструются!) написал, мол, видел дядю Андрюшу, едем с ним в одном поезде и в одном направлении. Чувствует он себя хорошо, только сильно похудел.

Так бабушка узнала, что она еще не вдова.

Фотографии из личного архива Екатерины Андриканис.