ТАК БЫЛО И ПРОШЛО...

Материал к публикации подготовлен Георгием Завьяловым-младшим. Публикуется впервые. Фото из архива семьи Завьяловых. Георгий Иванович Завьялов с сыном 1-го секретаря Карельского обкома ВКП(б) (1929—1935) Гу́става Семёновича Ро́вио. г. Петрозаводск, 1929 год.

«Когда я называю по привычке

Моих друзей заветных имена,

Всегда на этой странной перекличке

Мне отвечает только тишина»

Анна Ахматова,
Ташкент,
1943 год

В начале XX века скромно жила-была обычная городская семья — не богатая, но и не бедная, обеспеченная благодаря постоянной работе главы семейства. Жили они в северной столице Российской империи — городе, основанном Петром Великим и носящем почётное имя Санкт-Петербург.

Само имя города — «Санкт-Петербург» — отсылает к его основателю, Петру, будущему императору России. В этом названии звучит европейский дух и амбиции великой державы. Напротив, имя «Москва» связано с одноимённой рекой, окружавшей первое поселение и причудливо рассекавшей окрестные земли на отдельные участки. Когда-то местные сёла и деревни принадлежали боярину Кучке. Но имя «Кучка» не прижилось в названии будущей столицы. Река Москва подарила городу более звучное, хоть и загадочное имя.

Тихая и спокойная речка — пересыхающая в летнюю сонную жару, просыпающаяся весной половодьем, заросшая по берегам кустами и осокой, местами заболоченная. В самом её названии звучит будто что-то квакающее: Москва. Очень похоже, что как раз лягушки, веками квакающие в зелёной ряске свои концерты, подгадали столь величественное имя для будущей столицы.

Река Нева — совсем иная: непредсказуемая, бурная, полноводная, своенравная. Она разливается, сносит всё на своём пути, топит дома и улицы, приносит бедствия и даже смерть. Именно на её берегах, среди болот, Пётр I заложил новую столицу Российской империи. В старинных документах от 16 мая 1703 года сказано: «В 16 день мая крепость заложена и именована Санкт-Питербурх».

Сравните две реки — Москву и Неву. Москва — тиха, медлительна, спокойна. Бурная Нева, напротив, рвётся вперёд, наводняет берега своими непокорными водами, будто торопится, стремится вперёд к великому Северному морю, заветному для Петра. По его просторам можно плыть до бескрайности — на больших кораблях, с ветром и солью на лице... Только ради этого, казалось, стоило строить новую столицу. А заодно — и новую империю. Прорубая окно в Европу, Пётр открыл России иные горизонты.

Велика стала Россия — от края до края не добежать и не доехать за один день. Именно на таком краю, на берегу Балтийского моря, и расположилась новая столица новой империи — Санкт-Петербург.

Недалеко — древний Великий Новгород, колыбель славянской демократии. В неприметном уголке Новгородской губернии, в деревне Лебедево близ посёлка Боровичи родилась моя бабка — Максимова Татьяна Максимовна. Поблизости — Псковская губерния, село Михайловское и река Сороть, неразрывно связанные с именем нашего великого поэта Александра Сергеевича Пушкина. А далее — Тверская губерния. Среди болот и озёр стоит там село Завидово — родина моего деда, младшего сына приходского священника.

Максимова Татьяна Максимовна.

По неписаному правилу в таких семьях младший сын должен был продолжать дело отца, служить Богу. Но Иван Николаевич — мой дед — ослушался: упросил старшего брата остаться на приходе, а сам сбежал в Петербург. Устроился мелким служащим на Центральном почтамте, по документам формально числясь в духовном сословии.

Со временем Иван Николаевич зарекомендовал себя грамотным, надёжным и исполнительным работником. Благодаря упорству и — несмотря на ослушание — поддержке отца, он дослужился до чина коллежского асессора. Его мундир украшали высокие награды. Он обзавёлся семьёй и получил казённую квартиру по адресу: Почтовая улица, дом 3.

Помещение, где жила семья, было небольшим. Для детей соорудили полати — особый настил под потолком. Высокие потолки позволяли устроить уголок для игр и сна детей. Жена — Татьяна Максимовна, дочь Мария Ивановна, сыновья Николай, Михаил и младший сын Георгий Иванович (1911 года рождения) — составили семью и счастье коллежского асессора. Первая дочь, имени которой я не знал, умерла от туберкулёза в девятилетнем возрасте: она училась в подготовительном классе перед поступлением в гимназию.

Сидят - Максимова Татьяна Максимовна, Иван Завьялов (дед Г. Г. З.). 1915 г.

Летом кудрявого мальчика Георгия сестра Мария водила к закованной в гранит речке Мойке — купаться и ловить на удочку корюшку, рыбку с запахом свежего огурца. На противоположном берегу, сером и мрачноватом, бабы полоскали постиранное бельё. Иногда Маша брала брата и в храм: совсем рядом, недалеко от Почтовой улицы, возвышалось величественное здание Исаакиевского собора, строительство которого велось много лет и обошлось Российскому государству в семь миллионов золотых рублей — в сумму, сравнимую с выручкой от продажи земли и поселений Аляски. Объёмы его внутренних помещений, где проходили церковные службы, молитвы, духовное пение хора, поражали своей необъятностью. Мальчик замирал, потрясённый чудным убранством Царских врат, нежным зелёным цветом малахитовых колонн, исчезающих в купольном поднебесье, и мелодичной гармонией разнообразных звуков, живущих под сводами храма.

Грандиозное помещение Исаакиевского собора осталось с ним на всю жизнь — в минуты тревоги и трудные моменты жизни он мысленно возвращался под его покров.

В другой раз во время прогулки сестра Маруся, чтобы избавиться от навязчивого брата, пошла на хитрость: привела брата к отцу на рабочее место — в здание главного Почтамта столицы — в подвальное помещение с неким подобием маленького окошечка у самого потолка. Комната освещалась тусклым светом от электрической лампочки. Это был склад, почтовое хранилище. Тут были марки, конверты, разнообразные почтовые открытки, бланки; большие упаковочные мешки располагались в больших железных шкафах с блестящими ручками.

Маша, торопливо глотая слова от волнения, сказала, что ей некогда, что надо бежать в булочную за хлебом. Чтобы успокоить плачущего сына, от которого убежала любимая сестра, отцу пришлось развлекать ребёнка, давать в руки игрушки — блестящие жёлтые кружочки с портретом императора. Мальчик успокоился.

Наступало Рождество Христово, торжество примирения человека с Богом. Завершался пост, начинались святки. К началу праздников в город прибывали давние знакомые Николая Ивановича — рыбаки-чухонцы, жившие где-то на окраинах Петербурга. Они вставали на постой у дома вместе со своими обозами мороженой рыбы. В эти дни Почтовая улица оживала: толпы шли молиться в Исаакиевский собор — и заодно покупали свежую рыбу. Народу — тьма, Почтовая улица становилась бойким рыбным местом!

Дети с радостью вспоминали эти праздничные дни Рождества, общение с суровыми дядьками в тулупах, пропахших рыбой. С тех времён в доме осталась необычная пепельница — створка раковины моллюска по имени тридакна, или «гигантская треуголка». Тридакны могут нести в себе большие жемчужины. Откуда у суровых северных рыбаков взялась раковина, родом из Тихого и Индийского океанов, было загадкой. Она была относительно небольшой, но вместе с раковиной память о чудесных рождественских днях осталась в семье навсегда.

***

Наступил 1914 год — проклятый год бед и несчастий. Мир раскололся на два враждующих лагеря, и Россия оказалась в одном из них. Поводом для войны стало, на первый взгляд, не слишком значительное событие: убийство в Сараево наследника австрийского престола, эрцгерцога Франца Фердинанда, и его жены сербским националистом Гаврилой Принципом.

31 июля в России была объявлена всеобщая мобилизация. А уже 1 августа Германия объявила войну. Главное управление почтово-телеграфного ведомства было переведено на военное положение. Война впустила свои щупальца во все сферы — и в быт, и в каждое ведомство.

2 марта 1917 года, после череды кризисов и давления со стороны командования армией, бывшие члены Государственной думы Гучков и Шульгин убедили императора Николая II отречься от престола в пользу своего брата — великого князя Михаила. Тот, в свою очередь, от престола также отказался.

Власть перешла к Временному правительству и революционному Петросовету. Началась эпоха смуты и двоевластия. В столице царила нестабильность, нарушилась доставка продовольствия, вспыхивали демонстрации. Люди выходили на улицы, требуя хлеба. А зрелища народ организовывал сам — на проспектах и площадях.

С началом войны был введён «сухой закон», и вино свободно не продавалось. Но в городе оставались винные склады — хранилища спиртного. И начались стихийные погромы этих подвалов. Вино буквально полилось рекой.

Сестра Маруся рассказывала, как отец приспособился ходить в один из уже разгромленных ближайших винных подвалов с пятилитровым медным чайником: набирал остатки вина и с этим припасом возвращался домой. Эти пять литров доставляли ему немалое утешение в жизни.

Февральская революция свершилась. Впереди был Октябрьский переворот.

В начале весны 1918 года, в ночь на 12 марта, с одной из пригородных станций Петрограда под усиленной охраной отправился специальный эшелон. В нём перевозили членов революционного правительства — из Петрограда в Москву, подальше от буржуазной Финляндии и линии фронта. Вместе с ними переезжали и сотрудники государственных ведомств: работники почты, телеграфисты, телефонисты, механики. Многих перевозили с семьями.

Сначала почтовых служащих разместили на Мясницкой улице — в домах из красного кирпича напротив здания почты. Через некоторое время их переселили в другое место: на угол Столешникова переулка и Большой Дмитровки. Там, в доме с ломбардом на первом этаже, напротив прокуратуры, семья Ивана Николаевича получила жильё.

В квартире жили он сам, жена Татьяна Максимовна и дети: четырнадцатилетняя Мария, Николай, Михаил и шестилетний Георгий. Квартира считалась вполне «цивилизованной» — в ней имелись туалет и душевая с большим баком для запаса воды.

Москву и её пригороды охватил голод. Однажды Иван Николаевич пошёл умыться. Вода плохо текла, и он полез проверить бак. На дне обнаружил маленький клад — горсть золотых монет. Эти деньги помогли семье выжить в голодные двадцатые годы.

Завьялов Георгий Иванович. г. Москва, ул. Петровка (во дворе д. 15) с собакой Шариком. 
1926-1927 гг.

Но и на этом переселения не закончились. Семью вновь перевели — на улицу Петровку, в дом № 15, в комнату № 107. Это были бывшие меблированные комнаты; также в этом здании когда-то располагалась гостиница «Марсель». Семье досталась одна большая комната площадью 44 квадратных метра. По длинному коридору тянулись двери других 53 комнат. Рядом с нашей комнатой, в центре коридора, находилась общая кухня с расположившимся посередине большим столом. Вокруг этого стола, с примусами и коптящими керосинками, собирались хозяйки — кто варил и парил, кто жарил скромное пропитание «марсельцев».

В этом меблированном доме с бесчисленными комнатами власти, наконец, оставили в покое семьи петербургских переселенцев. Больше переселений не было. Все стали жить-поживать и добра наживать.

***

В 1926 году старшему сыну Николаю исполнилось двадцать два года. Гражданская война закончилась, на её руинах возникло новое государство — Союз Советских Социалистических Республик. Начался призыв молодых людей в армию: Родину надо было защищать. Николай был призван в Красную Армию и направлен разведчиком в полевую артиллерийскую батарею в Грузии, разместившуюся у реки Риони, неподалёку от городка Кутаиси.

Родной брат отца Николай Иванович Завьялов.

На чудом сохранившихся фотографиях запечатлено отделение молодых бойцов батареи на полевых учениях. В центре одного из снимков от 27 декабря 1927 года — Николай с треногой от артиллерийского прибора (буссоли) в руках, а за его спиной — панорамная перископическая труба. Бойцы изучают местность, учёба идёт полным ходом.

Во время службы Николай получил права на управление автомобилем. После демобилизации он вернулся домой и стал работать водителем легковой машины в специальном гараже в Большом Кисловском переулке. Этот гараж обслуживал партийных работников и руководителей учреждений.

Сохранилось фото с заседания первичной партийной ячейки водителей: шофёр в кожаных штанах читает передовую статью из газеты. У него не до конца отмытые руки, с масляными пятнами. В кожаной куртке — Николай Иванович Завьялов, он готовится записывать цитаты. Все лица на фотографии сосредоточены, напряжены — в ожидании момента съёмки. В углу — портрет Иосифа Виссарионовича Сталина. С насмешливой улыбкой он наблюдает за сценой партийной работы ячейки. Окно и дверь задрапированы тканью, создавая ощущение уюта и камерности.

Николай Иванович (справа). 30-е годы.

Семья продолжала дружно жить вместе в комнате на Петровке, лишь Михаил ушёл к любимой женщине — Екатерине Ивановне Ефимовой. Николай продолжал работать водителем, возил прокурора республики Вышинского. Мария работала на почтамте. Младший сын Георгий обучался на курсах «Установка» при Московской строительной конторе, затем работал на строительстве знаменитого Дома на набережной, а в 1932 году получил водительские права и вскоре был призван в Красную Армию.

Татьяна Максимовна, домохозяйка, вела хозяйство вместе с мужем Иваном Николаевичем. По просьбе соседа — Миши Суслова, будущего партийного деятеля, — готовила для него обеды. Миша жил в комнате № 10, учился в Институте красной профессуры. По вечерам после работы собиралась небольшая компания: играли в карты в «петуха».

Семейное сообщество на Петровке охранял верный друг — дворовый пёс Шарик, предтеча телевизионного персонажа. Прогулки с Шариком и вкусные подачки были обязанностью младшего сына Георгия. В клетке жил ещё один любимец — щегол по имени Гаврила, отважная и певучая птичка, за которой лично ухаживал Иван Николаевич. На лето клетку вешали на балкон, и вся Петровка слышала щебет и трели Гаврилы. Птице позволяли разгуливать по комнате, это-то его и погубило: Шарик, не разобравшись, придавил щегла. Иван Николаевич не сдержался — побил Шарика ремнём, и четыре дня пёс, не выходя, прятался под кроватью. Георгий сильно за него переживал. Прошла неделя. Георгий вывел собаку на прогулку, как всегда, без поводка. Пёс исчез. Его нашли задавленным машиной.

Жизнь шла своим чередом. В начале 1930-х на большую общую кухню провели газ. Поставили штук двадцать новых плит вдоль стены. Исчезла копоть от примусов и керосинок. Вход на кухню располагался рядом с дверью комнаты № 107, где жила семья Завьяловых. Возле входа, как всегда, толпились жильцы: спешили с пузатыми чайниками с кипятком и кастрюлями с супом, торопились к плитам за сковородками с жареной картошкой.

В один из дней произошла трагедия. Шура Королькова, хорошо знакомая бабушке ещё по петербургской жизни, выходя из кухни с горячим чайником, столкнулась с Татьяной Максимовной и — о ужас — ошпарила моей бабушке грудь. Образовалась язва, которая плохо и долго заживала. Позже врачи поставили диагноз — рак груди. В 1937 году Татьяна Максимовна умерла. Её похоронили на Ваганьковском кладбище.

***

Георгий — её любимый младший сын — 12 декабря 1932 года был призван в армию, имея уже две профессии: штукатура и водителя. После курса молодого бойца его направили на курсы усовершенствования младшего командного состава при штабе РККА. С 1 января 1933 года он заведовал армейским гаражом (по совместительству — складом). В следующем году ему было присвоено звание сержанта.

Во время службы он познакомился с полковником Василием Ивановичем Чуйковым, который только что вернулся из командировки в Китай. Георгий даже стал свидетелем и участником неприятного инцидента. Чуйков дома за столом поссорился со своим братом, выхватил пистолет и стал, ругаясь, гоняться за братом вокруг стола, мог и выстрелить. Мой отец остановил Василия Ивановича, и непоправимого не произошло. У полковника был новый импортный мотоцикл — после аварии он стоял в гараже и нуждался в ремонте. Чуйков обратился к Георгию с просьбой посодействовать в ремонте.

Георгий вспомнил об известном в Москве мастере-мотолюбителе — немце по национальности. Пригласил его осмотреть мотоцикл. Мастер пришёл и увидел не только мотоцикл, но и военную технику, хранящуюся в гараже. А ведь это были курсы усовершенствования командного состава, шла подготовка к перевооружению армии под руководством маршала Тухачевского. Кроме того, Георгий, пообещав брату Мише дрова для обогрева дома, вывез их с территории курсов.

Все эти обстоятельства привели к аресту Георгия в 1934 году. В деле фигурировали и приглашённый немецкий мастер, и вывоз дров, и доступ к военной технике. Состоялся суд Военного трибунала Московского военного округа. 5 мая 1935 года Георгий Иванович был осуждён по статье 162, пункту «д» УК РСФСР. Под следствием он находился в Бутырской тюрьме. После суда его направили на строительство Беломорско-Балтийского канала.

Имея профессию шофёра, Георгий получил преимущество: он стал водителем-грузчиком. Перевозил лес, грузил и разгружал балясины для целлюлозного комбината. Сильные морозы и снежные заносы делали поездки по лесным дорогам смертельно опасными: дорога превращалась в узкий тоннель, и если машина глохла, водитель мог замёрзнуть. Чтобы хоть как-то согреться, выхлопную трубу выводили через кабину на крышу — труба раскалялась докрасна, в кабине становилось тепло. Движение по тоннелю шло от прогона к прогону. В специальных расширениях прогона можно было разъехаться со встречной машиной.

Несмотря на трудности, Георгий работал добросовестно, без нареканий. Позже его перевели водителем к первому секретарю обкома. Он стал возить партийного руководителя на персональном автомобиле — «козле», как в народе прозывали машину.

В октябре 1935 года произошла катастрофа с дирижаблем СССР В-6 (ранее «Осоавиахим», в быту — «Челюскинец»). Дирижабль, возвращавшийся на базу после выполнения учебной программы, потерял управление — закончилось горючее. Чтобы не пересечь границу с Финляндией, командир приказал снижаться. В условиях плохой видимости дирижабль задел высоковольтную линию и загорелся. Команда успела покинуть гондолу, но сам корабль сгорел. Первый секретарь обкома выехал на место происшествия; Георгий успешно довёз его.

На строительстве Беломоро-Балтийского канала.

Тем временем стройка первой пятилетки продолжалась. Беломорско-Балтийский канал строили в невероятные сроки — один год и восемь месяцев. По завершении работ канал длиной 227 километров соединил Балтийское и Белое моря кратчайшим водным путём. Дорога на север и в Приполярье по воде сократилась на четыре тысячи километров.

Не прерывая темпов, государство тут же приступило к следующей грандиозной стройке — каналу Москва–Волга. Ударные темпы, круглосуточная работа. Вся страна строила этот канал и его сооружения: экскаваторы, гидромониторы, автомобили, паровозы, бетономешалки, громадное количество заключённых, осуждённых по решениям так называемых «троек».

Общество разделялось на «наших» — пролетариев, и «чужих» — кулаков, врагов. Партия вела страну лозунгами: «Кто не с нами — тот против нас», «Исправить человека трудом!», «За всеобщую трудовую повинность!». За похлёбку и кусок хлеба осуждённые создавали уникальные сооружения. Канал Москва–Волга строили четыре года и восемь месяцев. 4 июля 1937 года Совет народных комиссаров СССР и ЦК ВКП(б) признали строительство завершённым.

Иосиф Виссарионович Сталин посетил стройку и прошёл по каналу на пароходе с членами ЦК.

Татьяна Максимовна очень ждала возвращения своего последыша — младшего, любимого сына. Болезнь тем временем подтачивала её — медленно, но неотвратимо. Материнский образ, незабвенный, уходил, словно растворяясь в боли. Георгий вернулся. Все уговоры остаться вольнонаёмным на стройке, где он был уже привычен и уважаем, не возымели действия. Домой! Только дома, где сестра, братья, отец и особенно мать, в комнате с балконом — только там можно было обрести покой и надежду.

Но времени на общение с мамой оставалось мало. Вскоре пришёл последний день. Вся семья собралась у гроба Татьяны Максимовны, чтобы отдать ей последние почести на её последнем пути в вечный покой на Ваганьковское кладбище.

Жизнь продолжала свой непрерывный путь. В ноябре 1937 года, не без препятствий и биографических трудностей, Георгий Иванович стал работать шофёром на государственном вино-коньячно-водочном заводе «Трест Арарат», что располагался в Москве, в Телеграфном переулке. Завод расширялся — требовались надёжные рабочие руки.

Станция Ильинское, Казанская ж.д., оз. Шимелёнки.

На подмосковной станции Ильинская создавались жилищные условия для рабочих завода — строились двухэтажные деревянные дома. Летом Георгий ездил туда — к друзьям из татарской семьи Абряровых. Купались, отдыхали у пруда. Именно на заводе он познакомился со своей будущей женой, моей мамой — Анной Петровной Горбуновой, работавшей там экспедитором и контролёром продукции.

В 1938 году Георгий и Анна получили от завода премию — поездку в Армению, в Ереван. Москвичей принимали с настоящим закавказским гостеприимством: устраивали экскурсии, водили по городу, знакомили с производством на знаменитом коньячном заводе, когда-то принадлежавшем Шустову. Гостей поражали природа Армении, простота и душевность людей, величественная гора Арарат — символ страны, монастырь Эчмиадзин — духовное сердце армянского народа и, конечно, застолья с вином, душистым сладким виноградом и мастерски приготовленными блюдами национальной кухни.

Переход на лошадях по Военно-Грузинской дороге.

А 7 июля 1939 года родился я. Вскоре после этого началась Вторая мировая война. Незадолго до того начались и территориальные изменения — «добровольное присоединение» прибалтийских республик к СССР. В сентябре отца снова призвали в армию. Его направили шофёром в 303-й автобронетанковый батальон, дислоцировавшийся в Литве. Но в ноябре 1939 года, после завершения кампании, он был демобилизован.

В июне 1941 года Георгия призвали в 9-й полк аэростатного заграждения. В начале войны он перегонял из Горького грузовые автомобили. Во время поездки произошла авария — отказал стартёр. Отца при прокрутке заводной ручкой ударило в бедро. Георгий кое-как доехал до пункта назначения. В Москве сделали операцию: разрезали штанину, сняли сапог, заполненный кровью, зашили рваную рану. С июля 1941 года отца перевели служить в 7-й полк аэростатного заграждения лебёдочным машинистом.

С моего рождения в семье Завьяловых начались детские заботы. В них маме помогала бабушка — Мария Александровна Горбунова. В Москву меня привезли в мамину небольшую комнату с дровяным отоплением. Она находилась в районе Башиловки — подарок маме от подруги, Галины Семёновны Шестаковой, и её отца — профессионального наездника. Комната была маленькой, но своей, в ней можно было жить.

Глава семьи, Иван Николаевич, со своей стороны выделил молодому отцу часть большой комнаты на Петровке. Планировка позволяла: получился длинный узкий угол — шириной два метра, длиной восемь, с балконом впридачу. В оставшейся части жили дед Иван Николаевич с дочерью, моей тётей Марусей. Мария Ивановна к этому времени работала в министерстве связи на телетайпе. С ними жил и Николай Иванович, который работал водителем автомобиля, обслуживал прокурора Вышинского. Все трое были заядлыми курильщиками. Ещё один сын Ивана Николаевича — Михаил — жил отдельно, с женой Екатериной Ивановной. В январе 1932 года у них родился сын Владимир. Дед Иван, называвший своего внука «воспитанником», часто сажал меня в кожаное кресло, и мы с ним ворковали на разные темы. В 1940 году Иван Николаевич скончался. Его похоронили на Ваганьковом кладбище.

Следом за отцом в 1941 году умер Николай Иванович — быстро, от скоротечной чахотки. Георгий Иванович — мой папа — рассказывал, как после смерти брата ходил в туберкулёзную больницу № 1 на Стромынке. Врач показал отцу в банке с формалином то, что осталось от лёгких Николая. Отца это настолько потрясло, что всю оставшуюся жизнь он повторял:

— Лучше пить водку, чем курить табак…

Вот жизненный парадокс: через сорок лет я оказался в той же больнице. Шёл 1980 год — московская Олимпиада, я работал на её съёмках как оператор-документалист. После соревнований в октябре я странно простудился и в итоге оказался всё там же, что и мой дядя Коля, — на улице Стромынке, в больнице № 1, палате № 43. Простуда оказалась туберкулёзом, но больница преобразилась, и врачи уже лечили по-другому — новыми методами и лекарствами.
Мой сосед по койке, пожилой мужчина, вспоминал, как в тридцатые годы туберкулёзников (и, видимо, моего дядю тоже) содержали под охраной и за колючей проволокой, как заключённых — без права выхода и посещений, чтобы не допустить новых заражений.

Внезапная смерть Николая оставила мою тётю Марусю в одиночестве в большой комнате на Петровке. Замужем не была, детей не прижила. Была у неё подруга по работе — Соня, такая же одинокая. Когда болел Николай Иванович, сестра Мария взяла его паспорт и вписала в него только что родившегося у Сони мальчика. От кого родила его Соня, неизвестно. Может быть, и от Николая. Мальчика назвали Яном — Яном Николаевичем Завьяловым.

Мария Ивановна стала крёстной Яна и очень его любила. Я знал Яна, бывал у него в крошечной комнатке в доме у Сандуновских бань. Но близкой дружбы не сложилось. Ян, отслужив в армии, женился, у него родилась дочь, он работал шофёром. После смерти тёти Маруси Ян попросил у меня икону, принадлежавшую моему деду, а потом Марии Ивановне, и я её отдал. Прошло время, и след Яна затерялся. Я искал его по городской справочной и не нашёл.

После скоропостижной смерти Николая мамина комната на Башиловке стала лишней. Её решили продать. Нашлась покупательница, предложившая отцу взамен перстень с драгоценным камнем. Мама и отец согласились, комнату переоформили. Но началась война, и отца призвали в армию. Перстень он не успел забрать. Комната досталась женщине даром.

***

Москва конца тридцатых годов — одновременно столица и витрина нового, строящегося коммунистического общества. Парки и широкие новые улицы заменили пустыри и тупики. Появились красивые многоэтажные дома для трудящихся. Древний Кремль, храм Василия Блаженного, Красная площадь, новые каменные мосты обвили ожерельем шею Москвы-реки. Мавзолей Ленина соединил историю и ростки нового общества. Панорама обновлённой Москвы с Воробьёвых или Поклонной гор поражала приезжих и москвичей, объединяя в своей величественности молодость, новизну и множество древних памятников.

Но 22 июня 1941 года фашистская Германия без объявления войны вторглась в Советский Союз, и столицу страны надо было защищать от варварских налётов фашистской авиации. Лётчики люфтваффе уже показали свои способности, разбомбив Данию, Польшу, Голландию. Ансамбль города Ковентри стёрли с лица земли, превратив в груду камней. Фашисты готовили расправу и над красавицей Москвой — тысячи самолётов расположились на аэродромах и лишь ждали приказа.

В ночь на 22 июля 1941 года, ровно через месяц после начала войны, армада самолётов ринулась на уничтожение столицы СССР. Первый массовый авиационный налёт на Москву был самым страшным. Фашистское командование посылало с каждым новым днём в небо столицы новые группы самолётов. Иногда у них получалось прорвать оборону города. Бомбили центр, лётчики ориентировались по расположению Москвы-реки.

Оборона неба города строилась эшелонированно. Первыми в бой шли самолёты-истребители, сбивавшие бомбардировщики со смертоносным грузом. Молодые, только что окончившие авиационные училища мальчики сражались в небе. Ночной таран совершил молодой лётчик Талалихин. За ними вступала в бой зенитная артиллерия. Защищали город молодые женщины-зенитчицы. Снаряды для зениток тяжёлым бременем ложились в их нежные женские руки. Ночное небо над городом пронизывали ослепительные лучи прожекторов, прожектористки помогали зенитчицам сбивать немецких асов. На крышах высоток расположились пулемётные расчёты, чтобы поражать близко пролетающие самолёты противника.

Аэростаты воздушного заграждения расположились в шахматном порядке на разных высотах в заранее определённых районах города. Седьмой полк аэростатного заграждения находился в одном из дворов Замоскворечья, напротив Озерковской набережной. Полк располагал машинами ЗИС-5, оснащёнными лебёдками. На них в небо Москвы поднимали на заданную высоту серебристые аэростаты, создавая заслон, мешавший манёврам вражеских самолётов. На подобном военном авто и служил сержант Георгий Иванович Завьялов. В полку служили молодые красивые девушки. На фотографии остались для истории страны образы защитниц. Среди этой группы девушек, возможно, стоит на фоне аэростата в солдатской шинели и мама будущей звезды — Аллы Борисовны Пугачёвой. Известно, что мать певицы проходила службу в аэростатном подразделении.

Фото из архива Георгия Ивановича Завьялова. 1944-1945 гг.

22 июля 1941 года в приказе № 241 Народный комиссар обороны Союза ССР товарищ Сталин за проявленное мужество и умение в отражении первого массированного налёта на Москву объявил благодарность всему личному составу сил ПВО — ночным лётчикам-истребителям Московской зоны ПВО, артиллеристам-зенитчикам, прожектористам, аэростатчикам, ВНОСовцам. Личная благодарность была объявлена и принимавшему участие в бою сержанту Завьялову Г. И. Немецкие лётчики вернулись с задания с большими потерями. Москва выстояла.

Но на войне — как на войне. После налёта на Парк культуры имени Горького, где милицейский полк пережидал воздушную тревогу, картина была страшная. На парк была сброшена морская торпеда, трупы разметало по деревьям и аллеям. А в Столешниковом переулке, рядом с входом в магазин «Самоцветы», упала пятисоткилограммовая авиабомба. На наше счастье она не взорвалась. В ней вместо взрывателя оказался песок и записка: «Рот-Фронт».

***

Сегодня у меня праздник — я иду с папой по улице. Он в военной форме: серая шинель, фуражка со звездой, на погонах — красная ленточка, блестящие сапоги. Я держусь за его палец и стараюсь не отставать, делаю шаг шире. Не успеваю — приходится иногда пробежаться. Надо быстрее подрасти!

Мы поднимаемся вверх по Кузнецкому Мосту, ступая по уложенным в ряды чёрным каменным кирпичам. Вдалеке наверху виднеется здание с надписью у входа. Я читаю по складам: «БАНК». — Что это? — спрашиваю. — Это дом, где живут деньги, — отвечает папа.

Кузнецкий Мост заканчивается, и мы выходим на просторную площадь. Перед нами витрины магазина, сверкающие стеклом. Напротив — мраморное здание с огромными входными дверями. Такие же, как в нашем доме на Петровке, только на ручках — звёзды. Перед зданием суетятся люди в серой, запачканной извёсткой военной форме.

— Это пленные немцы, — говорит отец. — Надстраивают этаж.

Мы проходим мимо. Я продолжаю держаться за палец отца. Выходим на улицу Кирова. Скоро появится Армянский переулок — там мы встретим маму.

***

Петровка — одна из множества московских улиц, скромная и тихая. Она поднимается в гору, и на её вершине стоит Высокопетровский мужской монастырь. Колокольня давно не реставрировалась, место для колоколов пустует. По летописям, монастырь существует с XIV века. В нём пять храмов, самый древний — в честь святителя Петра, московского митрополита. Внутри храма восемнадцать каменных гробниц, в них погребены бояре Нарышкины — начиная с деда Петра Великого, Кирилла Полиектовича.

Стены из красного кирпича отделяют монастырь от города. С одной стороны граница — улица Петровка, с другой — Крапивинский переулок, ведущий к Петровскому бульвару. В углу — небольшой участок монастырской земли с каменной часовней под номером 445/483. В ней размещался государственный гараж от завода «ТочМех». Там стояла единственная грузовая машина — ГАЗ-АА, «полуторка» с номером МЛ-84-72, на которой работал демобилизованный из Советской армии Георгий Иванович Завьялов.

Заканчивался 1952 год. Прошло семь лет со дня Победы. Георгий Иванович перешёл работать водителем автобуса в Центральный дом архитектора на Гранатном переулке, 22.

В Доме архитекторов проходили выставки городских архитектурных проектов и художников, творческие вечера известных артистов, показы, организовывались экскурсии по Москве, комфортные автобусные поездки в Дом творчества в подмосковное Суханово. Там было своё хозяйство, снабжавшее ресторан Дома архитекторов свежими продуктами, в том числе ягодами.

Страна любила праздники и памятные дни: 3 марта — День писателя, 8 марта — Международный женский день, 9 июня — День святого Духа, 22 июня — День памяти и скорби, 10 августа — День строителя, 9 сентября — Международный день красоты… День авиации тоже был в почёте. Сначала он не имел точной даты, но с 1933 года его стали отмечать официально. Советская авиация интенсивно развивалась, чему способствовало любовное внимание к ней вождя — особенно после феерического полёта Валерия Чкалова в Америку через Северный полюс. Удача и мастерство экипажа многократно укрепили авторитет советской авиации во всём мире, и день воздушного флота стал особенно любим советским народом. Праздник проводили на месте, где раньше была Ходынка, на Тушинском аэродроме, при Центральном аэроклубе имени В. П. Чкалова. Второй этаж здания аэроклуба был оформлен балконом-трибуной, над ней пролетали новейшие самолёты, на трибуне — всё Политбюро во главе со Сталиным, приодетым по случаю праздника в белый генеральский китель.

Толпы москвичей и гостей столицы выливались из конечной станции метро «Сокол» и текли нескончаемым людским потоком по Волоколамскому шоссе мимо улицы Сосновая аллея. Перетекая навстречу авиационному шоу и любимому правительству по пешеходному тоннелю на улицу Свободы, толпа плотно заполняла Тушинский аэродром.

В ресторане Дома архитекторов в Москве.

Тут же продвигался и автобус с работниками Дома архитектора. В какой-то момент движение прекратилось, и автобус вместе со своими пассажирами присоединился ко всеобщему ожиданию. Все всматривались в голубые выси, где появлялись и исчезали самолёты. С оглушительным гулом они проносились над зрителями. Я, тринадцатилетний подросток, стоял на подножке автобуса и наблюдал за полётами через американский бинокль. Это было невероятным удовольствием. Через много лет я увидел себя на экране в документальном фильме об авиапараде. Этот миг экранного времени, вспышка прошлого, кадр с мальчиком с биноклем, тоже застыл, заморозился, запечатлелся в моей памяти навсегда.

***

В Москве, на углу Телеграфного переулка, стоял дом дореволюционной постройки. Его большой внутренний двор был окружён домовыми подъездами, входами-переходами и закоулками. Райское место для детских игр в прятки и «казаки-разбойники»! В одном из дворовых углов располагалось небольшое помещение, где дворник хранил свой шанцевый инструмент: лопаты, скребки, небольшую тачку для перевозки песка или снега, бочку с песком и другие нужные вещи. В этом же помещении, в знак большой дружбы с дворником, Георгий Иванович приютил и свой мотоцикл.

В тот злополучный день двор был пуст. Жильцы занимались своими делами, время шло к вечеру. Радостно светило солнце, и небо пленяло своей чистой голубизной. На балконе пятого этажа, ощетинившегося во двор поломанными прутьями своего ограждения, собралась группа подростков — друзей и приятелей, соседей по дому. Ребята иногда свистели, размахивали руками и палкой с небольшой тряпкой на конце. Над их головами кружила в сияющем просторе стая голубей, делая круг за кругом над местом своей малой родины. Слова «голубь» и «голубой» очень похожи, это однокоренные слова. Летящие в небе голуби — символ надежды, радости жизни, поэтому возможность грядущего несчастья представлялась особенно невообразимой. Внезапно громкий грохот раздался из беззубой пасти подворотни — это мотоцикл возвращался на свой постой. Шум мотоцикла привлёк двух мальчиков, они ушли с балкона и стали спускаться по лестнице на первый этаж, к выходу. И вдруг злополучный балкон рухнул вниз, тяжёлая плита упала прямо рядом с коляской мотоцикла. Ещё не вполне осознавая произошедшее, дядя Жора подбежал и в шоке приподнял балконную плиту вместе с остатками балкона. Всё было кончено. Отец оцепенел над окровавленными останками. В числе погибших оказались двое сыновей его друга-дворника. Один из тех двоих мальчишек, что за минуту до трагедии вышли с ужасного балкона, очень интересовался мотоциклами. Юношу спас интерес. Он был единственным сыном и утешением своей матери — преподавательницы вуза, — и она была очень благодарна моему отцу. После этой трагедии в Москве начали массово срезать старые балконы.

***

В начале 1963 года я вернулся из армии. Снова устроился на прежнее место — в женский коллектив к моему наставнику Арнольду Сергеевичу Осокину. Арнольд уговорил меня поработать переплётчиком в полусекретном отделе. Я проработал четыре месяца, и меня охватила тоска по свободе. Мой отец собирался в Ригу получать новый микроавтобус РАФ. Вдвоём ехать отцу было легче и веселее, а мы соскучились друг по другу — долго не общались. Поездом прибыли в Ригу; местный Союз архитекторов по письму из Москвы разместил нас в Доме творчества архитекторов на берегу Рижского залива. Прекрасный парк, грунтовые теннисные корты, морской запах с Рижского взморья, хороший ресторан Дома архитекторов со вкусной едой.

Чтобы получить новый автобус РАФ, нужно было отстоять в живой очереди. Такой дефицит на эти автобусы был в стране. Через пять дней Георгий Иванович оформил документы, и мы были готовы к возвращению в Москву. Наполнив полный бак и запасную канистру бензином, мы покинули гостеприимный Дом творчества в Риге по улице Бривибас и двинулись навстречу русскому городу Пскову. Через день мы были в Москве.

***

Загорск, Троице-Сергиева лавра. Воздушный белокаменный ансамбль куполов и башен — этот образ жил во мне с детства. Здесь родилась икона Андрея Рублёва «Троица». Белая стена окружает загадочный монастырский город.

Из Москвы — на электричке. На станцию приезжаешь в небольшой провинциальный городок, где повсюду бесконечные, выгоревшие на солнце, вымытые дождями серые заборы. Улицы вымощены разнокалиберными булыжниками. От станции проходишь мимо русских деревянных домов с маленькими окнами, которые скромно смотрят из переулков на пыльную дорогу. Прошагав по переулкам, попадаешь на центральную улицу, откуда видна выступающая из-за пригорка белокаменная стена. А поднявшись в гору по улице к новой шоссейной дороге, оказываешься в прямой видимости чернеющих в этой стене ворот. Но этот рассказ не про дорогу к ним.

Через весь городок, до его окраины и дальше — по шоссе — вела долгая стезя к конечной точке путешествия в этих краях — деревне, родине моей бабушки Марии Александровны Горбуновой, тёщи моего отца. Дорога нескончаемо длинная и бесконечно тягучая. Иногда мимо проезжала одинокая грузовая машина, пыхтя на подъёме и разбрасывая вокруг вонючую гарь. Преодолев подъём на гору к шоссе, испытав на прочность свои ноги и получив облегчение от вида на ворота загадочного города, нужно было продолжать свой путь к мечте путешественника — попутному грузовику, оказия с которым могла счастливо случиться у окраины городка.

На макушке лета 1964 года Мария Александровна упросила своего обожаемого зятя отвезти её на родину – в деревню, к дочери. С возрастом всё чаще хотелось вернуться в места, где прошла молодость, где выросли дети. Все леса, поля, тропинки, деревья звали навестить их, возродить в памяти прошедшие времена.

Георгий Иванович оформил путевой лист и, улучив свободное время в воскресенье, мы с отцом и бабушкой собрали вещи и выехали на автобусе РАФ в сторону Загорска. Проехали 70 километров навстречу с воспоминаниями молодости. По центральной улице поднялись в гору мимо городского клуба-кинотеатра к Троице-Сергиевой лавре, к её незахватанным польскими оккупантами белым крепостным стенам, к величественной колокольне, к возвышающимся над мощами Сергия Радонежского храмам. Выехали на слегка разбитое шоссе. Но на долгожданной окраине постовой милиционер остановил автобус. Георгий Иванович вышел к постовому из машины с документами. Постовой начал утверждать, что от Георгия Ивановича пахнет винным перегаром. Долгие переговоры ни к чему хорошему не привели, водительские права были отобраны, а вместо них выдана временная справка, что подразумевало пересдачу на водительские права. Доставили Марию Александровну в деревню и возвратились в Москву.

Жизнь изменилась. 5 августа 1964 года Георгий Иванович подал заявление в Центральный Дом архитектора об увольнении. За плечами — тридцать два года за «баранкой», мозоли на ладонях, бесконечные рейсы и смены. Отец покинул любимую профессию.

Серебряный бор. Новые хрущёвские дома (лагутенковские проекты) на Карамышевской набережной. Берега канала Москва — Волга навевали моему отцу воспоминания о давних временах его молодости. Летним ранним утром можно прогуляться и искупаться в чистой речной воде. Ещё можно доехать до конечной «кольцевой» остановки троллейбуса, где в павильоне автоматы продают кружками разливное пиво. Георгий Иванович покупает в магазине бутылочное «Жигулёвское» пиво и дома, в компании с другом Максиком, задумчиво пьёт пенистый напиток. После пива хочется прилечь на диванчик. В новой квартире он живёт со скрипучей старушкой-тёщей, дружком Максиком — преданной собачкой — и женой Анной Петровной. Жена Анна с большим упорством не хочет бросать свою любимую работу, а главное — людей, с которыми прошла большая часть её жизни.

Пятьдесят три года прожито. Много это или мало? Это уже меньше половины жизни, отпущенной небом. Но жить ещё хочется. Злополучная поездка в деревню круто изменила жизненный уклад. Водителю Георгию Ивановичу пришлось радикально поменять профессию. Теперь он устроился подсобным рабочим в контору по ремонту мебели и бытовым услугам. Коллектив принял его хорошо, с уважением: столяры, паркетчики, краснодеревщики, реставраторы — люди простые, мастеровые, рабочий класс. В нашем доме появилась новая мебель: столики, пуфики, мягкие кресла, галошница. Георгий Иванович стал чаще гулять с любимым другом Максиком. Пёс не отходил от друга ни на шаг, они вместе ходили по тропинкам около дома. А если Георгий Иванович отдыхал на тахте, сделанной мастерами на работе, Максик лежал в ногах у хозяина. И подойти к ним было невозможно: тявканье и рычание наполняли всю комнату.

Приближался пенсионный возраст. Здоровье стало шалить. С работы Георгия Ивановича уволили по инвалидности 2-й группы. На порог жизни пришла, ковыляя, старушка-пенсия с бесчисленными болезнями. Настроение у папочки было неважное, угрюмое. Только Максик веселил и успокаивал.

Максик. Ул. Народного Ополчения в Серебряном Бору. 1962-1963 гг.

Когда после расселения мы переехали с Петровки в Серебряный бор, сестру Георгия Ивановича, Марию Ивановну, поселили в комнате коммуналки в каменном доме около Рижского вокзала. Мария Ивановна жила одиноко, но общалась с бывшими соседями — «марсельцами». Всю жизнь проработав в Министерстве связи, она была награждена Грамотой Совета министров и орденом «Знак почёта» № 588574. 21 октября 1969 года Мария Ивановна в возрасте 66 лет скончалась от острой сердечной недостаточности. Брат Георгий похоронил сестру на Ваганьковском кладбище, участок № 1.

***

Моя работа на Центральной студии документальных фильмов продолжалась. Однажды меня направили в командировку в Волгоград — бывший Сталинград. Здесь, на этой святой земле, политой кровью русских людей, произошло одно из решающих сражений — за русскую землю, за матушку Волгу.

В самый летний зной мы с кинооператором Николаем Трофимовичем Шмаковым отправились снимать Мамаев курган. На вершине возвышалась громадная скульптура «Родина-мать» — женщина с мечом, призывающая вперёд. В её облике угадывались черты французской революционной аллегории с баррикад, но наша Родина-мать звучала строже и глубже.

Город был полностью разрушен и сожжён. Среди полуразрушенных зданий некоторые были знаменитыми — мельница, построенная купцом до Октябрьской революции, вернее, то, что от неё осталось. У её фундамента прохаживался последний живой защитник Сталинграда — пожилой человек в очках с толстыми линзами, с испорченным зрением и плохим здоровьем. Напротив находился дом Павлова, выходящий тупым торцом с лаконичной надписью «Дом Павлова» к остаткам мельницы.

По тропинке, среди зарослей полыни и крапивы, мы спускались к обрыву у реки, где происходили самые упорные бои за обладание берегом Волги. В высокой траве неожиданно наткнулись на неприметный забор и вход, устроенный прямо в обрыве. За дверью оказалась проходная с охранником. Мы предъявили документы, и охранник, позвонив кому-то, пропустил нас внутрь. Там оказался небольшой пивоваренный завод. Для нас это было большой неожиданностью. Мы искали общий план для съёмок обрывистого берега, последние метры земли Сталинграда, которые защищали солдаты, а нашли пивзавод. Познакомились с директором завода и главным пивоваром. В небольшом прохладном зале находилась большая блестящая цистерна, где дозревало пиво. Нас угостили прекрасным прохладным напитком. Попрощавшись с пивоварами, мы вышли к реке, продолжая поиск нужного ракурса, найдя который, и сняли обрывистый берег и Волгу.

Командировка закончилась. После съёмок вернулись в Москву. Я оформил отпуск — у кинооператоров и ассистентов накапливалось множество неиспользованных отпускных дней. Профсоюз и дирекция возмущались, иногда в отпуск буквально выгоняли.

Я решил поехать на юг — в курортное место Адлер, к друзьям. Георгий Иванович отпустил меня, мама не возражала. Только бабушка Мария Александровна, как всегда, вздохнула:

— Сидел бы ты лучше дома…

Её в это время забирала к себе домой дочь Антонина Петровна, чтобы положить на обследование в больницу к знакомой врачихе. Бабе Маше 93 года. В феврале 1972 года она ушла в мир иной, пройдя свой жизненный путь трудными каменистыми тропами своей судьбы.

2 июля 1972 года последствия отпуска на курорте настигли меня — и я женился: брачные узы соединили меня с Искрой Игоревной Поповой.

Прошёл год. Из почтового ящика я вынул открытку:

«Уважаемая товарищ Попова Искра Игоревна! 17 июня 1973 года избирательный участок приглашает вас проголосовать в местные Советы депутатов. Время голосования — с 6 до 22 часов в школе № 47».

В воскресенье 17 июня 1973 года в родильном доме на улице Веснина (ныне — Денежный переулок) родился Егор — сын Искры и мой мальчик. Не выдержал, решил проголосовать за маму в назначенное время.

После родов мы с Искрой решили пожить у родителей в Серебряном бору до осени. Это было удобно: рядом сосны, зелень, свежий воздух. Коляску с малышом легко спускать со второго этажа. Бабушка Аня и дед Георгий Иванович были счастливы познакомиться с внуком. Пёс Максик с любопытством обнюхивал нового соперника.

Тем временем в моей жизни наступил важный этап: пятый год подряд я пытался поступить на заочное обучение во ВГИК, на операторское отделение. Месяцы май, июнь, июль окончательно решали мою судьбу.

У Георгия Ивановича стал побаливать бок. Человек он терпеливый — бок побаливает, но проходит. А тут случилась прямо невероятная боль, колика. В апреле 1974 года скорая помощь отвезла папочку в больницу. К нему ходили мама Анна Петровна и соседка по лестничной клетке, учительница Галя. Георгию Ивановичу становилось всё хуже. Застарелая болезнь — хронический холецистит — не давала покоя. Лечение в больнице не помогало. Обезболивающие уколы. Рвота. Слабость.

16 июля 1974 года, через год с небольшим после рождения внука Егора, на 63-м году жизни смерть настигла моего папочку.

Причина смерти — сердечная недостаточность.

В этот день я сдавал экзамен по истории СССР.

Урна с прахом отца хранилась дома почти тридцать лет. Затем была захоронена в могилу к любимой жене Анне Петровне Горбуновой на Ваганьковском кладбище, участок № 1.