"МОЙ ПЕРВЫЙ ДРУГ, МОЙ ДРУГ БЕСЦЕННЫЙ..."

Все еще ХХ век... Эльдар Рязанов о ВГИКе, друзьях и Катаняне.

29.05.2018

Народный артист СССР (1984), лауреат Государственной премии СССР (1977) и Государственной премии РСФСР имени братьев Васильевых (1979).

Книга «Лоскутное одеяло» составлена из дневниковых записей, которые В. Катанян вел на протяжении всей жизни (начиная с детских лет), — о литературе и кино, политике и повседневной жизни, учебе во ВГИКе и работе на ЦСДФ. Книга была издана 2001 году издательством «Вагриус». Предисловие написал режиссер Эльдар Рязанов.  

_____________

На встречах со зрителями, в том числе в США, я несколько раз получал записки примерно такого содержания: "В некоторых ваших фильмах встречается фамилия Катанян. Почему? Это выдуманная фамилия или вас что-то связывает с конкретным человеком?"

И в «Иронии судьбы», и в «Забытой мелодии для флейты», и в «Привет, дуралеи!» персонажи произносят фамилию Катанян. Когда по сюжету сценария требовалось упомянуть какого-либо человека, мы с Брагинским всегда вставляли в диалог фамилии наших друзей. Естественно, если речь шла об упоминании в хорошем смысле, а не в дурном. Это были наши авторские забавы, домашние радости.

Так вот, Вася Катанян был моим самым дорогим, самым светлым другом...

Однокурсники — Станислав Ростоцкий и Зоя Фомина, Вениамин Дорман и Лия Дербышева, Виллен Азаров и Василий Левин — называли его ласково Васька, Васенька, Васисуалий. Вася был среди нас самым элегантным и самым остроумным. Элегантность его была прирожденной. Все мы в 1944-45 годах ходили черт-те в чем, в залатанных штанах и заштопанных рубашках. Но Вася, носивший обноски, как и остальные, выделялся франтовством: напялит на себя немыслимый берет или накинет какой-нибудь яркий шарф и прямая ему дорога на подиум — показывать моды нищих. Хотя слово "подиум" мы тогда не знали. Васе была свойственна особенная пластика — отточенные, почти балетные жесты, грациозная походка, а его длиннущие ноги как бы говорили о том, что принадлежат аристократу. Но куда все это девалось, когда он шел сдавать сессию? Элегантность испарялась, перед экзаменатором сидел испуганный, замордованный студент, косноязычно что-то мямливший. Это оставалось для нас загадкой. Мы готовились к каждой сессии, как правило, вместе — Зоя Фомина, Виля Азаров, Вася Катанян и я. Знали мы предмет одинаково, Вася иной раз лучше нас, но сдавали зачеты и экзамены по-разному. Мы трое получали почти всегда пятерки, а несчастный Вася не вылезал из троек. Он почему-то всегда, всю жизнь робел перед начальством, а педагог, принимавший экзамен, был для Васи, несомненно, начальником. Особенно Катанян пасовал перед марксистско-ленинской теорией. Надо сказать, что кафедры марксизма-ленинизма были во всех институтах в те годы на особом привилегированном положении: за ними стояла власть, Сталин, Министерство государственной безопасности, коммунистическая партия и тому подобные страшилки. Двойка по политической дисциплине тогда приравнивалась к неблагонадежности.

Педагогов этих кафедр студенты не любили, да они во ВГИКе в большинстве своем были еще какие-то увечные. Например, заведующий кафедрой марксизма Пудов — хромой, глава кафедры политэкономии Козодоев — одноглазый, а преподаватель марксистско-ленинской эстетики (надо же!) Козьяков был вообще слепой. Студенты сложили байку, будто хромой Пудов и одноглазый Козодоев вместе принимали экзамен. И Пудову понадобилось выйти из аудитории. "Хорошо, — сказал Козодоев, — только ты быстро: одна нога здесь, другая там". — "Ладно, — согласился Пудов и добавил: — А ты тут смотри в оба".

Шутка была жестокой, но все эти так называемые ленинцы в отношениях со студентами вели себя как садисты.

Так что, как говорится, "ты — мне, я — тебе".

Наш сокурсник Лятиф Сафаров после зачета у Степаняна, который особенно славился своими издевательствами, заикался три месяца. Потом заикание прошло.

А Васе садист Степанян задал такой вопрос:

— Что такое дальтонизм?

Затюканный педагогом Вася, погрязший в мало ему понятных терминах "эмпириокритицизм", "махизм" и прочих, только таращил глаза на экзаменатора.

Тот улыбнулся высокомерно:

— Как вам не стыдно, Катанян. Это же из области медицины.

И сладострастно влепил Васеньке двойку. Но, честно говоря, Вася терялся на любых экзаменах, даже таких, как история театра или литературы...

Помню трагический случай, который произошел с моим другом и нашей однокурсницей Наташей Соболевой на экзамене по актерскому мастерству. Будущие режиссеры обязаны были уметь играть. Актерское мастерство у нас вел Владимир Вячеславович Белокуров, легендарный Валерий Чкалов из одноименного фильма Калатозова и несравненный Чичиков из мхатовских "Мертвых душ" Гоголя.

Вася и Наташа подготовили отрывок из булгаковских "Дней Турбиных" знаменитую сцену Шервинского и Елены Тальберг. Они играли блестяще, пожалуй, талантливее всех на курсе. Но на экзамене, когда начался прогон приготовленных студентами отрывков, Вася с Наташей для храбрости выпили чекушку водки. Разумеется, без закуски. А их отрывок, как лучший, Белокуров поставил напоследок. Так что очередь до них дошла не скоро. За это время исполнителей развезло, и когда наконец они вышли на сцену, вернее сказать, выползли, они с трудом и вяло пробубнили текст, доблестно провалив замечательную сцену, которую прекрасно играли на репетициях.

По главному предмету — кинорежиссуре — Вася тоже учился далеко не блестяще. Первые работы, которые мы должны приготовить, были литературные. Сначала надо было выбрать какое-то учреждение и написать о нем документальный очерк. А потом на основе собранного материала сочинить сюжетную новеллу. Среди учреждений, которые предпочли студенты, — вокзал, морг, пожарная команда, "Скорая помощь" и т.д. — Вася выбрал психбольницу для алкоголиков. Его документальные заметки об алкоголиках были полны юмора, и мы, однокурсники, дружно ржали, когда он читал на занятиях свой опус вслух. Несмотря на это, ему поставили тройку, да еще и отругали за несерьезность. Думаю, из Катаняна мог бы получиться непревзойденный комедиограф, но после такого отпора Вася перестал сочинять что-либо веселое, а стал как все. Только скучнее, ибо вынужден был наступить на горло собственной песне.

Самое поразительное, что, то ли в силу лености, то ли беспечности, Вася никогда не был в психбольнице для алкоголиков. Он с моцартовской щедростью все сочинил. Документальный очерк с замечательными подробностями он выдумал от начала до конца. Никто не заподозрил, что мы имеем дело с талантливой фантазией, а вовсе не с копией действительности.

На втором курсе мы как режиссеры ставили отрывки из классики. Васисуалий выбрал сцену свидания в тюрьме Катюши Масловой и князя Нехлюдова из "Воскресения" Л.Н.Толстого. Был конец сорок пятого года, и во ВГИКе, незадолго до этого вернувшемся из эвакуации, катастрофически не хватало мебели. И постановщик, сумев раздобыть только один стул и один стол для своей декорации, посадил Катюшу на стол, а Нехлюдова, которого изображал Виллен Азаров, на стул. Всем курсом мы посмотрели отрывок Катаняна.

— Ну, во-первых, — сказал Г.М. Козинцев и показал на Азарова, — князь находится в сильно младенческом состоянии. Его надо немедленно рассчитать. А во-вторых, Катанян, почему вы посадили Маслову на стол?

Вместо того чтобы честно признаться, что он не смог достать нужную для сцены мебель, режиссер Вася решил запудрить мозги мастеру.

— Я хотел показать, что Катюша морально выше Нехлюдова.

Козинцев парировал немедленно:

—Тогда водрузили бы ее на шкаф!

И он показал на пустой книжный шкаф, который почему-то стоял в аудитории...

В конце сороковых годов наша кинематография выпускала 6-8 фильмов в год. И перспективы для самостоятельной работы у нас не было никакой. Козинцев стал уговаривать нас перейти на отделение документального или научно-по-пулярного кино.

— Лучше самостоятельно работать и делать фильмы из жизни ткачих или насекомых, чем бегать за бутербродами для постановщика в художественном кино.

Логика, за которой стояла суровая жизненная реальность, в его словах, конечно, была. И студенты, составлявшие второй эшелон курса, дав слабину и отказавшись от честолюбивых надежд, поддались уговорам мастера. Среди тех, кто перешел к нашему педагогу по документальному кино Арше Ованесовой, прекрасному режиссеру хроники, оказались я, Зоя Фомина, Лия Дербышева и Василий Катанян.

Итак, мы стали режиссерами-документалистами. Пришли мы в кинохронику в 1950 году, когда документальное кино не имело никакого отношения ни к жизни, ни к документу, ни к правде.

Вертовские традиции были позабыты. Никому не приходило в голову использовать скрытую камеру. Если кого-то сняли небритым или плохо одетым эти кадры выбрасывались еще в монтаже. У наших кинохроникеров образовался совершенно противоестественный для репортера инстинкт. Если во время съемки оператор видел через глазок камеры какой-то непорядок, ну, например, начался пожар, перевернулась машина, возникла драка и т.д., он автоматически выключал камеру, прекращал съемку, ибо знал — это не пойдет, зачем зря тратить пленку. Тогда как любой западный хроникер, повинуясь нормальному журналистскому инстинкту, в подобные моменты автоматически включал киносъемочный аппарат.

В 1954 году мне и Васе предложили сделать фильм об острове Сахалин («Остров Сахалин»; реж.иссеры: В. Катанян, Э. Рязанов;  Премия на Международном кинофестивале в Брюсселе (1955); участие в 1955 году в программе короткометражных фильмов Каннского кинофестиваля; прим. ред. #МузейЦСДФ). Нам всегда нравились люди необычные, события из ряда вон выходящие, где проявлялись незаурядные качества людей, их мужество, воля, самопожертвование, дружба, и мы с удовольствием взялись за работу над фильмом о далеком восточном острове.

Команда, которую мы с Васей собрали, отправляясь на далекий остров, была молодежной и оказалась очень дружной. Все участники этой экспедиции вспоминали в последующие годы съемки на Сахалине как праздник. Розыгрыши, шутки, вечеринки, романы, атмосфера братства и взаимовыручки - так мы работали на Сахалине.

Дальневосточная экспедиция была счастливым периодом нашей жизни. Каждодневная работа над киножурналами и выпусками новостей после возвращения с Дальнего Востока невольно толкала к стереотипности мышления. Мы чувствовали, что постепенно утрачиваем свежесть взгляда, начинаем думать штампами. Готовые рецепты, годящиеся на все случаи жизни, стали часто подменять творческие поиски.

И я понял — мне надо уходить в художественное кино.

Съемочная группа фильма "Композитор Родион Щедрин" (1970; ЦСДФ). На фото (слева направо) стоят: режиссер Василий Васильевич Катанян, оператор Галина Николаевна Захарова, звукооператор Виктор Котов, композитор Родион Щедрин, директор картины Шадрин, над ним супертехник Игорь Шкамарда, оператор Раиса Туморина, осветитель Яков Левитин. Сидят (слева направо): асс. оператора Валерий Никонов и механик синхронной аппаратуры Олег Фомин. Фото из личного архива Екатерины Андрканис (дочери Г. Захаровой). 

Вася не хотел переходить на "Мосфильм". Но он нашел свою, особую нишу в насквозь политизированном документальном кинематографе. Он добился, правда, не сразу и с большими трудностями, права делать биографические ленты о людях искусства. И сумел в своем творчестве уйти от высокопарной патриотической трескотни и погрузиться в творческие миры Аркадия Райкина и Поля Робсона, Майи Плисецкой и Людмилы Зыкиной, Сергея Эйзенштейна и Всеволода Вишневского, Родиона Щедрина и Тамары Ханум. Конечно, ему не удавалось совсем уйти от идеологического "нужника", и, делая какую-нибудь заказную "вампуку", он очень страдал и проклинал свою профессию...

Долгие годы из-за какого-то навета Вася был невыездным, его без объяснения причин не выпускали за границу. Я, будучи уже довольно популярным субъектом, добился аудиенции у начальника ОВИРа, и Васе наконец разрешили ездить за рубежи нашей страны, откуда он каждый раз дисциплинированно возвращался. Вообще я не знаю другого такого законопослушного человека, как Вася. При этом он, конечно, ненавидел советский строй, но никогда не боролся с ним, он боялся. Страх сидел в нем, как почти в каждом из нас, но в Васе его, пожалуй, сконцентрировалось больше. Его политическую позицию я бы охарактеризовал так: тайный пассивный антисоветчик... Но вернемся лучше к историям, которыми так богата жизнь моего товарища.

Хотелось бы поведать о Василии Катаняне как о защитнике Родины... Первое сентября 1944 года, наш первый учебный день во ВГИКе. Весь курс, а нас было тогда около 20 студентов, явился на первый день занятий по возможности нарядно одетым. Себя помню в первом в моей жизни костюме, справленном мне к началу учебы родителями с большим материальным напрягом. Девять часов утра. Первый предмет "Военное дело". Юношей отделили от девушек, и военрук повел парней на стадион, кажется, "Буревестник", что находился позади ВГИКа в нескольких минутах ходьбы. Моросил дождь. Военрук вывел нас на беговую дорожку стадиона и скомандовал: "Ложись!" Однако никто не лег. Тогда последовали отборные выражения, перемешанные с угрозами выгона из института. И мы все покорно плюхнулись в своих лучших одеяниях на грязную беговую дорожку.

— По-пластунски вперед — марш! — скомандовал военрук.

Я помню до сих пор его имя и фамилию: Павел Мацкин.

И мы поползли. Так нас встретил ВГИК.

Почему-то это всем нам крайне не понравилось. Мы ожидали совсем другого.

К следующему занятию бывшие фронтовики и инвалиды войны принесли справки, что они освобождены от занятий по военному делу. Остальные парни раздобыли заверенные медицинские справки, что они все больны такими недугами, что их участие в военных упражнениях попросту немыслимо. Болезни у всех оказались чудовищными, страшно вспомнить. Только два студента не сумели раздобыть себе липовых документов — Вася Катанян и Элик Рязанов. Когда, придя на следующее занятие, Павел Мацкин увидел вместо 12-14 парней только двоих, он в сердцах воскликнул:

— С двумя студентами я вести занятия не намерен!

И покинул аудиторию.

Так случилось, что на нашем курсе предмет "Военное дело" выпал из программы. В те годы студент покидал стены родного вуза, пройдя весь курс военных наук, а также армейские двухмесячные сборы, в чине лейтенанта запаса. Но так как мы с Васей не обучались военному ремеслу, то в наших военных билетах осталась запись (цитирую): "Рядовой, годный, необученный. Солдат".

Однако военкомат не дремал и время от времени присылал повестки о том, что надо пройти двухмесячные сборы, чтобы стать лейтенантом. Мы с Васей после окончания ВГИКа работали на Центральной студии документальных фильмов и каждое лето разъежались в экспедиции на три-четыре, а то и больше месяцев в разные районы Советского Союза. В это время приходили повестки о явке на сборы, но мы отсутствовали. Мы не отлынивали, не скрывались, не избегали этого жребия. Просто мы были молодыми, активными, и студия не позволяла нам сидеть в Москве. Я так ни разу и не встретился с повесткой, а у Васи такая встреча произошла. И мой друг отправился зарабатывать лейтенантство куда-то во Владимирскую область. Трудно представить себе человека более не подходящего для армии. Швейк со своим якобы идиотизмом попросту отдыхает рядом с Васей. Хотел бы я, чтобы читатель взглянул на фотографию бравого солдата Катаняна. Из солдатчины Вася мне писал: "Спим в палатках по сто человек, тело к телу. Если один захотел перевернуться на другой бок, то остальные девяносто девять вынуждены сделать то же самое...Когда ты читаешь в газете в сводке погоды "...Заморозки на почве...", то знай: это заморозки на мне..."

Лучшими днями своей боевой жизни Вася считал те две недели, когда его направили денщиком в семью какого-то старшего лейтенанта. У Васи была типичная внешность, как говорят сейчас, "лица кавказской национальности", хотя армянином он был только наполовину. Когда жена офицера увидела перед собой нескладного долговязого "чучмека", на котором форма сидела как на корове седло, она спросила:

— А ты по-русски разумеешь?

Вася ходил с лейтенантшей на базар, носил за ней корзину с продуктами, утирал сопли двум офицерским ребятишкам, сажал их на горшок, вытирал попки и пересказывал им перед сном диснеевские сказки. Семья старлея полюбила и оценила солдата. С прекрасным отзывом о проведенном армейском учении Вася получил чин лейтенанта запаса, хотя до конца жизни он так и не знал, откуда из ружья вылетает пуля — со стороны приклада или со стороны дула...

Режиссер Зоя Фомина с дочерью Ольгой. Фото из личного архива Ольги Рязановой.

Однажды году эдак в 1957 мы (Эльдар Рязанов и Зоя Фомина; — прим. ред. #МузейЦСДФ) переезжали на дачу, которую снимали в Загорянке. Вася приехал, чтобы помочь нам погрузить на грузовик всяческие шмотки, корыта, детскую кроватку, матрасы, стулья, продукты, постельное белье и так далее, которые перевозились на летний сезон. Наша дочь Ольга — ей было лет шесть — сидела в коридоре на сундуке, на котором по ночам спала ничья бабушка, а взмыленные мы — Вася, моя жена Зоя и я — сновали мимо Ольги на улицу к грузовику.

Вдруг нагруженный скарбом Вася остановился и назидательно сказал:

— Вот, Оля, запомни! Не трудно родить ребенка, трудно пятнадцать лет вывозить его на дачу.

И, отирая пот, двинулся из коммуналки на лестничную площадку...

В этой же передней произошла и другая сцена. Ранним утром раздалось три звонка, это нам. Заспанный и встревоженный, я ринулся ко входной двери. Ничья бабушка мирно посапывала на сундуке. 1951 год — время тревожное, жив и процветает Берия, и ранний звонок, конечно, не сулил добра.

— Кто там? — хрипло спросил я.

— Вам телеграмма!

Я ни от кого не ждал телеграммы. Ясно, что случилось нечто плохое почтальон принес дурную весть. Я распахнул дверь, расписался спросонок и вскрыл телеграмму. Она была из Ашхабада.

Текст гласил: "Сбрил усы целую Вася".

Катанян в это время работал ассистентом Романа Кармена, который снимал документальную ленту "Советский Туркменистан".

И еще он мне писал оттуда: "Если ты слышишь по радио, что в Ашхабаде плюс 38 градусов, то знай, это температура внутри ашхабадского холодильника..."

Где-то году в 1947 занятия по истории русского искусства проходили у нашего курса в Третьяковской галерее. А в то время Васин отец — известный литературовед, специалист по Маяковскому, автор многих книг о замечательном поэте, муж Лили Брик — справил себе новое зимнее пальто. Старую шубу Василий Абгарович подарил своему сыну Васе-маленькому. Кстати, у моего друга сохранились детские книги, подаренные ему Маяковским. Васе тогда было лет пять. На одной из книг поэт написал: "Маленькому Васе от большого Володи". Но вернемся к шубе с отцовского плеча. Пальто, конечно, оказалось сильно поношенное, но оно было изнутри подбито мехом енота. В прежние времена такие одеяния носили народные артисты уровня Собинова или Шаляпина. Короче, вид у шубы с изнанки был дорогущий, буржуазный. И каждый раз, когда кончалось занятие в Третьяковке и студенты-голодранцы заполняли раздевалку, гардеробщик в униформе пытался подать Васисуалию манто, надеясь получить за это чаевые. Но у Васи в кармане всегда был только один рубль, чтобы добраться на метро до своей "Вороньей слободки" на Разгуляе. Между хозяином шубы и гардеробщиком начиналась борьба. Ведь если Вася позволил бы себе вдеть руки в рукава шубы, любезно протянутой служителем вешалки, он вынужден был бы топать до дому пешком. Эта перспектива не улыбалась вечно недоедавшему студенту, и он упорно вырывал шубу из рук гардеробщика. Тот в надежде схлопотать рубль не уступал. Они дергали пальто изо всех сил, каждый к себе. Дорогой, но почтенного возраста мех трещал и рвался. Иногда побеждал Вася, но иной раз гардеробщик оказывался сильнее, и тогда Вася, делая хорошую мину при плохой игре, изображал из себя барина. У него это получалось артистично, а далее он брел до дому через всю Москву пехом.

Вася жил в Доброслободском переулке на Разгуляе напротив Московского инженерно-строительного института. В одноэтажном особняке обреталось около десяти семей. Это была Коммуналка Коммуналковна Коммуналова. "Воронью слободку" из "Золотого теленка" я представляю именно так. Вася жил там с мамой Галиной Дмитриевной. О Васиной маме надо сказать особо. Она была энергичной, веселой, остроумнейшей женщиной, хотя жизнь на ее долю выпала тяжелая. В 1938 году ее оставил Васин отец, уйдя к Лиле Брик. Чем только не занималась Галина Дмитриевна, чтобы выжить, прокормить себя и сына. Она и выступала на концертах, где пела цыганские романсы, и работала машинисткой, и сдавала половину комнаты жильцам — у них были две смежные комнаты, одну из которых перегородили. Я думаю, что Вася свой легкий характер унаследовал от мамы. Отношения между матерью и сыном были по форме приятельскими, а по содержанию они глубоко любили друг друга.

Студенческие вечеринки мы всегда устраивали у Катанянов. Это был гостеприимный дом с очаровательной компанейской хозяйкой. Мы относились к Галине Дмитриевне как к старшей подруге, с кем можно было поделиться личными секретами, неудачами, успехами. Она была мудра, афористична в оценках и всегда очень доброжелательна. Хотя язычок у нее был острый.

Однажды на рассвете, часиков эдак в шесть, мы после веселого застолья покидали Васину квартиру. Вася довольно сильно наклюкался и привязал к своему поясу веревку. Другой конец веревки был привязан к ручке таза. Вася объяснил нам, что если ему станет нехорошо, то таз у него тут же, под рукой. Мы гурьбой прошли большой коридор и высыпали на крыльцо. Вася помахал нам и заявил, что отправляется в уборную. На улице мы встретили Галину Дмитриевну, которая возвращалась домой из гостей. Мы объяснили ей, что Вася с тазом на привязи ушел в туалет. Галина Дмитриевна прошла в комнату, где стол был завален грязной посудой. Минут через десять Вася не появился. Мама, обеспокоенная, направилась к уборной и дернула дверь. Было заперто изнутри.

— Ты долго еще будешь там сидеть? — спросила мама.

Из уборной ответа не последовало.

— Ты что, совсем с ума сошел? — поинтересовалась Галина Дмитриевна.

Вася не отвечал. Тогда мама начала барабанить в дверь и честить сына-пьяницу почем зря. В уборной царило молчание.

— Я тебе покажу! — вскрикнула мама.

В это время дверь открылась, и из туалета вышел сосед. А Вася, оказывается, уже давно плескался в коммунальной ванной.

Вообще-то с ванной в этой квартире существовали проблемы. Горячей воды не было, ибо дровяная колонка от старости разрушилась. И Вася, не любивший баню, шлялся по друзьям, у которых были ванные комнаты, где и мылся. Помню, он даже умудрился помыться на нашей с Зоей Фоминой свадьбе. И в три часа ночи из ванной нашей коммуналки раздавались Васины восклицания:

— Какая замечательная свадьба! И вкусно, и выпивки полно, и можно помыться!

Как-то раз, уходя с компанией гостей после моего дня рождения, он остановился у булочной, где из хлебного фургона, как обычно поздно вечером, хлеб подавался в квадратное отверстие в стене магазина.

Вася неожиданно для всех быстро забрался в хлебный фургон, улегся на пустые нары из-под лотков и свернулся клубком.

Когда его стали стыдить и выгонять, он кротко объяснил:

— Не трогайте меня! Я городская булочка!

Читатель может решить, что мой друг был алкоголиком, пьянчужкой, но это не совсем так. Однако выпить на праздник и в гостях любил и был в этом состоянии очарователен...

1963 г. Свидетель жениха Эльдар Рязанов, свидетель невесты Наташа Рыбакова (Давыдова), Инна Генс, Василий Катанян, Зоя Рязанова (Фомина).

Мне довелось быть свидетелем со стороны жениха на свадьбе моего друга. Вася женился довольно поздно, на подходе к сороковнику. Помню, как он мне рассказывал об Инне. Инна родилась в Эстонии в еврейской семье искусствоведа Юлиуса Генса, знаменитого библиофила. Его библиотека славилась на всю Европу. Инну воспитывали, помимо мамы, бонны и гувернантки. Ее учили, кроме ее первого языка — немецкого, — французскому, эстонскому, английскому. В доме на стенах висело множество картин знаменитых художников.

Одиннадцатилетняя Инна сидела на дереве и радостно приветствовала Красную Армию, входившую в Таллинн в сороковом году. По секретному сговору с Гитлером Прибалтика, как и часть Польши, отходила к Советскому Союзу. Установление советского режима принесло неисчислимые бедствия семье Генс. Дом был разорен, библиотека украдена, семья лишилась крова, родители Инны умерли.

И вот этой аспирантке-бесприданнице (от прежней роскоши у Инны осталась только одна картина Коровина) Вася предложил свою руку и сердце. На свадебном обеде Инна показала себя во всем блеске: такой вкусной телятины я не ел никогда, ни до, ни после этого события. Выйдя замуж, Инна как-то утратила секрет приготовления этого привораживающего блюда. Очевидно, за ненадобностью. Жена Васе досталась замечательная, и это еще раз говорит о его вкусе и безошибочном умении разбираться в людях. Она готовила превосходно, а помимо этого стала еще кандидатом искусствоведения, специалистом по японскому кино (выучила еще и этот язык), автором ряда книг и монографий о киноискусстве Страны восходящего солнца. Но главное, она была любящим и преданным другом.

Свекровь Галина Дмитриевна и свекровь in low Лиля Брик души в ней не чаяли.

В сентябре 1994 года Вася позвонил мне:

— Помнишь ли ты, что ровно пятьдесят лет назад мы с тобой встретились?

Я помнил. Больше того, я помнил, что полвека мы с Васей дружили, ни разу у нас не случалось ни одной размолвки и никакой черной кошке не удалось пробежать между нами. Было решено отметить нашу золотую дружбу. Это, конечно, придумал Вася. Я бы никогда до такого не дотумкал. Золотая свадьба редко, но бывает. Про золотую дружбу я услышал впервые. Пригласили друзей — повод для застолья был редкостный, из области рекордов в Книге Гиннесса...

Особое отношение у Васи было к подаркам, которые он обожал дарить. Но, правда, иногда и отнимал обратно. Помню, на заре нашей дружбы он подарил мне какую-то картинку, а через два года пришел, снял эту картину со стены и сказал:

— Она у тебя повисела. Хватит. А теперь я ее подарю такому-то. Пусть повисит у него.

Это случилось в эпоху нашей общей чудовищной бедности.

В последние годы Катанян поступал так:

— Ты все равно будешь делать мне подарок ко дню рождения. Так вот, в Краснопресненском универмаге на первом этаже направо отдел посуды. Там есть чайный сервиз на шесть персон за тридцать восемь рублей. Но там их два — в синий горошек и желтую клетку. Так вот, возьми тот, который в синий горошек.

Или поступали такие указания:

— На Новом Арбате в магазине "Мелодия" в отделе классики продается альбом оперы "Пиковая дама" за восемь рублей. Подари мне этот альбом.

Это все он, разумеется, мог купить сам, но, заботясь о друзьях, чтобы они не ломали головы (известно, как трудно выбрать подарок!), шел нам на помощь. И всегда его выбор останавливался на недорогих вещах, чтобы не ударило по карману. Сам же он делал порой подарки поистине царские. Например, мне он презентовал автолитографию портрета С.М. Эйзенштейна работы Нади Леже, или же подлинную гравюру 1813 года "Переход Наполеона через Березину", или же, ни больше ни меньше, офорт Пабло Пикассо, им подписанный (не Васей, а Пикассо).

Вася был неистощим в проявлениях дружества. Однажды, за неделю до очередного моего дня рождения, он сказал:

— Мне все равно придется сделать тебе подарок. Так вот, я придумал, что тебе подарить. Мы с Инной снимем с тебя груз забот по этому поводу и устроим твой день рождения в нашем доме. Ты можешь пригласить четверых гостей (если больше, то будет тесно), отметим это событие у нас. А мы с Инной постараемся не ударить в грязь лицом по части угощения.

И не ударили! Я, признаюсь, никогда не слышал о подарке в такой оригинальной форме. Мы замечательно отметили мой день рождения на катаняновской территории вместе с нашими друзьями.

Был шикарный стол. Отменные яства, приготовленные заботливыми и талантливыми руками Инны и Васи, таяли во рту (Вася, как и жена, был кулинар-выдумщик. В отличие от меня — обжоры, Катанян слыл гурманом). Как сама идея, так и ее воплощение оказались демонстрацией дружеских чувств. Года через два я сплагиатничал, и мы с женой Эммой устроили Васин день рождения у нас на даче. И тоже было здорово.

Последняя акция такого рода оказалась печальной. Я, несмотря на сопротивление Инны, устроил ему поминки. Его родные и друзья собрались после похорон в ресторане Дома актера. Но наше траурное сборище оказалось на редкость, как это ни кощунственно звучит, веселым. Конечно, все застолье было окрашено скорбью, нежностью и теплом. Но при этом присутствующие вспоминали смешные, анекдотические, забавные случаи и истории, виновником которых был наш общий незабвенный друг. Думаю, Вася остался бы доволен.

И потом, в первый день его рождения после кончины, и в первую годовщину смерти, которые отмечала Инна, наши дружеские застолья проходили так, как будто Вася сидел рядом за столом: шутки, остроты, каламбуры царили в нашей компании. Духовное влияние Васи было таково, что он продолжал жить в наших душах и сердцах.

Вообще умерший человек продолжает жить после смерти до тех пор, пока его помнят близкие, пока они поверяют свои поступки нравственным мерилом ушедшего. Эффект присутствия Катаняна в моей жизни поразителен. Мы с Эммой часто говорим: "Жаль, что Вася этого не видел...", "Вася бы это одобрил...", "Как ты думаешь, какое мнение было бы у Васи?..", "Вася так бы не поступил..." Я думаю, Вася будет жить в сознании своих друзей до тех пор, пока всех нас не станет.

Всю жизнь Вася вел дневник. За несколько лет до выхода на пенсию он принялся записывать занимательные истории, связанные со знаменитостями, с которыми его сводила судьба. Я помню его первые литературные опыты. Они, честно говоря, не производили особого впечатления. Мне показалось, что записи были суховатыми и в чем-то ученическими. Но раз от разу его документальные воспоминания становились все добротнее, мастеровитее, талантливей. В большинстве своих новелл он опирался на дневниковые записи. Поэтому во всех его мемуарах совершенно нет вранья. Правда, его нет еще и потому, что Вася не выносил приблизительности, неточности и сочинительства, когда речь шла о конкретных людях. С выходом на пенсию он предался этой своей литературной слабости со страшной силой. И однажды дал почитать довольно пухлый том своих сочинений моей жене Эмме. Рукопись представляла собой не только литературный текст. Книга была любовно и с выдумкой переплетена и являлась шедевром оформительского искусства. Рассказы были снабжены и проиллюстрированы не только редкими, уникальными фотографиями персонажей и героев, но еще и газетными вырезками, театральными программками, пригласительными билетами, подлинными записками, адресованными Васе, рисунками и автографами. Это производило сногсшибательное впечатление. Эмма, которая и до чтения Васиных опусов обожала его, после знакомства с литературными и художественными талантами моего друга заобожала его еще больше и сказала:

— Это надо немедленно напечатать!

А если Эмма что-то решила, то... Короче, она принялась за дело.

Мемуары получили название "Прикосновение к идолам". И родилась замечательная книга, одна из самых лучших в серии "Мой 20 век". Эту серию, имеющую большой читательский успех, придумал "Вагриус".

В последние годы жизни к моему другу пришла подлинная писательская слава. Сколько благодарных откликов, добрых писем, проникновенных слов, восторженных рецензий выпало на его долю в девяносто седьмом и девяносто восьмом годах. "Прикосновение к идолам" оказалась одной из самых раскупаемых книг в серии "Мой 20 век". Я невероятно рад, что Вася узнал триумф, услышал так называемые "медные трубы". Он воспринял этот успех очень достойно. Но, конечно, он был счастлив...

У меня нет этой книги Васи с надписью мне, его самому старому другу. Однако в нашей семье есть экземпляр "Прикосновения к идолам". На ней рукой автора написано:

"Дорогой Эмме — основоположнице, которая, прочитав мою рукопись и воскликнув: "Ее же надо немедленно печатать!", тут же позвонила куда надо В. Григорьеву. — И вот вам результат — экземпляр № 1.

С благодарностью и любовью В. Катанян.

Все еще ХХ век

Июнь 1997".

Все это, дорогой читатель, предисловие к дневникам моего незабвенного друга. Он писал их больше пятидесяти лет, и писал не для печати, а для себя, для памяти. Правда, незадолго до смерти он начал готовить свои записи к публикации. Эту работу закончила Инна Генс, верный друг, жена, помощница Васи. Далеко не каждый человек способен привлечь внимание к событиям своей жизни. Тем более состоят они из мгновенных оценок, мимолетных суждений, мыслей об увиденном, услышанном и прочитанном, из сиюминутных впечатлений о действительности. Эти записи могут привлечь внимание широкой публики только в том случае, если автор обладает зоркостью глаза, индивидуальным мышлением, талантом изложения и кодексом чести и морали. В.В. Катанян — личность высокой человеческой пробы. Познакомиться с его жизнью, с его душевной щедростью, с его уникальным юмором — счастье для читателя.

Кстати сказать, читая сегодня его дневники, я вижу, что описания некоторых событий у нас с Васей не всегда совпадают. Правда, не совпадают только в деталях, что важно. Думаю, что Васина память лучше, нежели моя. Во всяком случае, точнее. Ведь записывал он свои впечатления в тот же день, а я полвека спустя... Так что, дорогой читатель, пусть вас не обескураживают те несовпадения, которые возникнут при чтении моего предисловия и дневников замечательного Васи.

Вот и все. Я благодарю судьбу, что она одарила меня таким другом. Рассказывая о Василии Катаняне, я хотел передать собственную любовь и нежность к нему и попытаться заставить читателя разделить со мной эти чувства...

После тяжелой истребительной болезни Вася умер 30 апреля 1999 года...

Боже! Как мне его не хватает...

P.S. Очень часто в последнее время передо мной встает почему-то одна и та же картина. Конец сороковых годов. Наш курс на станции метро "Бауманская". Мы все веселые, немного выпившие, садимся в вагон поезда метро. Поздно, уже около часа ночи. Вася, у которого мы гуляли на вечеринке, пошел нас провожать. Поезд тронулся, и мы увидели, как на пустом перроне Вася принялся танцевать канкан. Он танцевал лихо, задирая свои длиннущие ноги выше головы. Его танцующая фигура удалялась и вскоре скрылась. Поезд вошел в тоннель...

Источник: www.e-reading.club (из книги "Лоскутное одеяло"). Фотографии из частных архивов.

[Продолжение следует]