27.01.2016


Автор:
Екатерина Андриканис

Режиссёр-документалист, писатель, педагог

 
Опубликовано: 27 января 2014 г. в 21:33
 
Сегодня день полного снятия блокады Ленинграда...
 
 
Моя мама, Галина Николаевна Захарова, кинооператор-документалист, провела в блокадном Ленинграде всю самую страшную, самую голодную и холодную, первую зиму.
На вопрос, как моя мама оказалась в Ленинграде, отвечу сразу.
Галя Захарова окончила школу в Ельце с золотой медалью. Поэтому вопрос поступления в ВУЗ стоял так – куда хочу, туда пойду. Ну, куда хотели все подростки конца 30-х годов? Или в «стахановцы» или строить что-то сильно «железное», что-то стратегически важное, как, например, самолеты. И мама, поддавшись этим настроениям, поступила в МАИ. Через месяц, или два их, новоиспеченных студентов, повезли на экскурсию в КБ, то есть в конструкторское бюро, специализировавшееся на проектировании самолетов и прочих летающих средств передвижения. (По-моему, это был город-герой Жуковский, но я могу ошибаться.) Мама моя осмотрела эту гигантскую канцелярию, забитую людьми в халатах с карандашами и линейками в руках, и с ужасом подумала: «И что, я вот так, всю свою жизнь, буду стоять у кульмана?»
 
Не было бы счастья, да несчастье помогло. Через месяц она заболела брюшным тифом. Таким тяжелым, что соседки по комнате в общежитии вызвали мою бабушку. Собственно, только потому, что было кому ухаживать, заботиться и кормить с ложечки, моя мама и выжила. Все остальные ее собратья по несчастью, попавшие в обычную районную больницу, умерли или остались тяжелыми инвалидами. Проболела моя мама почти три месяца, и когда пришла в себя была так слаба, что о немедленном продолжении учебы не могло быть и речи. То есть, ей надо было дождаться сентября и начинать все с начала. Тут-то она и вспомнила об экскурсии в КБ... И решила – всё, что угодно, только не ЭТО!
Фотографировать она умела уже давно, любила это дело. Рисовала прекрасно. Чувствовала и понимала композицию, хорошо знала мировую живопись. В доступных, конечно, пределах для советского человека, родившегося и выросшего после революции. Поэтому с легкостью поступила во ВГИК.
Система обучения во ВГИКе и тогда и в мои времена была такова. Три года усиленно напичкивали студентов теоретическими знаниями, давали разные сложные и не очень практические задания, велели снимать «учебные» работы, устраивали так называемые кратковременные «стажировки», то есть на месяц-полтора отправляли работать ассистентами на киностудии. А после третьего курса, начиналась «преддипломная» практика, которая продолжалась 8 месяцев. Потом еще полгода учебы в стенах института, госэкзамены (к которым уже никто - ни преподы, ни студенты - не относились серьезно) и, наконец, «диплом», то есть студентов распределяли по студиям, где они в рамках уже нормального кинопроизводства должны были в течение трех лет снять дипломный фильм. Как правило, распределяли их туда, где они уже проходили ту самую «длинную» практику, где их уже знали, а иногда даже ждали. То есть к этому времени они переставали быть «студентами», их «отчисляли» из института, и становились они в зависимости от... или ассистентами, или вторыми режиссерами, или вторыми операторами или... «подай-прими-и-выйди-вон».
 
В те годы, то есть в самом конце тридцатых, начале сороковых, «жилищный вопрос», который в свое время уже успел «испортить москвичей», стоял повсюду и везде весьма и весьма остро. Если во время учебы институты худо-бедно, но обеспечивали своих студентов хотя бы крышей над головой (иногда сильно прохудившейся!), то при вопросе «куда пойти на практику» решало главным образом одно – есть, где жить, или негде.
 
Моя мама никогда не была в Ленинграде. А ей очень хотелось. К тому же там жили родной дядька и родная тетка. Мама с ними списалась, получила разрешение приехать и заявила в «распределительной комиссии», что ей есть, где жить именно в «колыбели трех революций». Таким образом в мае 1941 года мама приехала в «город на Неве», поселилась у своей родной тетки Лидии и начала свою «практическую деятельность» сначала как ассистент, а потом и в качестве кинооператора на Ленинградской студии кинохроники.
 
Кстати о тетке Лидии.
Прямо накануне войны ее положили в больницу и готовили к операции. У нее обнаружили опухоль матки. 22 июня, в воскресенье, прямо с утречка моя мама пошла навестить тетку, а заодно узнать точную дату ее операции. Шла мимо магазинов, витрин, ларьков и киосков, заполненных всякой едой. (Потом, много лет мама со смехом и упреком в собственной непрактичности вспоминала: «И как только мне в голову не пришло хоть что-нибудь купить! Ну, колбасы, масла или крупы какой-нибудь! Нет, я несла тетке вкусные гостинчики, и ничего более! А ведь когда я шла обратно, то есть через два часа, – уже ничего на прилавках не было! НИЧЕГО!»)
Так вот, тетка Лидия лежала в больнице. Пришла моя мама, и застала ее в уже «собранном» состоянии. Всех «гражданских» больных срочно выписывали вне зависимости от диагноза и состояния, освобождая «койко-места», а больницы и клиники переводили в разряд «прифронтовых госпиталей».
 

Дорога жизни. Зима 1941-1942 гг.
 
Потом началась «блокада Ленинграда» и все остальные ужасы и кошмары. Потом их, в самом конце марта 1942 года, по Ладожскому озеру на одной из последних машин, по той самой, уже изрядно подтаявшей по весне знаменитой «дороге жизни» вывезли из города. Вернее, «вывозили» мою маму и «сопровождающих ее родственников». (Мамин дядя Борис, самый младший брат моей бабушки, всегда говорил, что мама им всем спасла жизнь.) Потом они попали в эвакуацию, в город Ишимбай, потом в Москву...
 
И уже после войны Лидия пошла-таки к врачу разобраться наконец-то со своей опухолью. И что оказалось? Что эта опухоль рассосалась! Сама собой! И что лекарством против рака был тот самый страшный блокадный голод! (Уж не говоря о стрессах, нервах и прочих страданиях.)
Так вот, к чему я все это рассказываю. Если вы хоть когда-нибудь смотрели хотя бы один документальный фильм о блокаде Ленинграда, то обязательно видели мамины кадры: заснеженный качающийся фонарь, освещающий пустую улицу. Вереница запорошенных снегом троллейбусов с раскачивающимися в разные стороны «усами». Тот же самый фонарь, но уже общий план, то есть почти что «улица, фонарь, аптека...» В кадре на переднем плане фонарь, - видна перспектива улицы, - и на заднем плане, вдали, качаясь от слабости, бредет человеческая фигура. Ею были сняты и другие, столь же эмоциональные кадры, но эти три, я бы сказала, классические. Просто ни ОДИН фильм о блокаде без них не обходится.
 
Моя мама приехала в Ленинград в мае 1941 года на практику и не взяла с собой зимних вещей, потому что к сентябрю должна была вернуться в Москву. Кто мог предположить, что начнется война, потом блокада и прочее, и прочее, и прочее... Ее тётка, родная тётка, у которой она жила, одолжила ей своё летнее пальтишко с короткими рукавами. Мода такая была. Но они пришили к этому пальтецу какую-то тряпку, чтобы было хоть какое-то подобие рукавов. Так в этот безумный мороз и ходила - в тоненьком летнем, считайте, плащике! Таскала за собой огромную камеру на штативе, потому что все маленькие Аймо были на фронте вместе с фронтовыми операторами. И снимала! Снимала такие эмоциональные кадры!!!
 
Светлая память операторам-документалистам блокадного Ленинграда, оставивших нам трагические кадры!
 
КАДРЫ, снятые в блокадном Ленинграде моей мамой, Галиной Николаевной Захаровой: