ЛЕВ ЕВГЕНЬЕВИЧ ПОЛЯКОВ

В моей жизни не было отца — мужчины, могущего дать совет или помочь, поддержать в сложные моменты. Я всегда тянулся к старшим, более опытным, более зрелым. С ровесниками в школе близок не был. Гоша Рожков, Толя Струмпе, Володя Царьков были частью моей тогдашней жизни, прямо или косвенно в ней участвуя, и остались в памяти как приятели детства, одноклассники. Мы не стали друзьями, но я храню о них самые тёплые воспоминания. Не знаю, как сложилась их дальнейшая судьба, живы ли они, помнят ли меня, но я их помню и никогда не забывал. Детство и юность ярко запечатлелись в моей памяти.

Друзья, с которыми прошёл через полувековую жизнь, которых оставил в прошлом и которых приобрёл и имею в настоящем, в основном связаны со мной профессией: начиная от времён любительской киностудии Ленинградского дворца пионеров, затем ЛСТ, ВГИКа и киностудии «Леннаучфильм». Со многими из них, проживающими в разных городах и странах — Австралии, Америке, Англии, России, Украине, Японии — я переписываюсь, делюсь горестями и радостями жизни точно так же, как это делают они. Жизнь произвела естественный отбор, но я искренне рад, что некоторые из друзей остались со мной навсегда.

В начале 60-х мать через свою знакомую, диспетчера осветительного цеха киностудии «Ленфильм», свела меня с человеком, оказавшим на меня большое влияние, к мнению которого я прислушивался. Человека этого звали Лев Евгеньевич Поляков. В то время он работал на киностудии «Ленфильм» ассистентом кинооператора. Семья Поляковых — отец, известный ленинградский врач, мать Берта Борисовна, или, как все её называли, БэБэ, и двое детей, дочь Лина и сын Лёва, — жили в большой квартире на втором этаже выкрашенного светло-жёлтой краской дома на углу Невского и Литейного проспектов, находившейся прямо над известным магазином «Парфюмерия» (бывшим ТЭЖЭ). Лина изучила английский язык и стала профессиональной переводчицей, а Лёва окончил Ленинградский институт физкультуры и спорта им. Лесгафта, получил диплом тренера. Лёва принимал участие в съёмках фильма «Человек-амфибия» как ассистент кинооператора по подводным съёмкам. Фильм снимал мой будущий мастер по ВГИКу, кинооператор Э.А. Розовский.

B квартире Поляковых собирался весь цвет литературно-артистического Ленинграда. Родители Лёвы дружили со многими известными писателями, режиссёрами театра и кино, актёрами, художниками, а также с молодыми людьми, начинающими свой путь в искусстве. Писатели Михаил Михайлович Зощенко, Лидия Николаевна Сейфуллина, поэтесса Анна Андреевна Ахматова, кинорежиссёр Григорий Львович Рошаль, директор киностудии «Ленфильм» Илья Николаевич Киселёв были близкими друзьями семьи Поляковых. Их связи были обширными, дом, двери которого никогда не закрывались, — гостеприимным. Удачное расположение квартиры в самом центре города и общительность хозяев привлекали к себе многих. Поляковых знали все, и Поляковы знали всех. 

Впервые порог этого дома я переступил в 1961 году. Дом был богат: полон антиквариата всякого рода, начиная от тонких китайских ваз и кончая необыкновенно красивой старинной мебелью. Для меня он был как бы музеем.

К тому времени Лёва уже ушёл с киностудии и работал заведующим кинофотолабораторией в Научно-исследовательском институте спорта на Каменном острове, где, как он впоследствии говорил, у него была возможность заниматься исключительно своими делами, а ими, главным образом, являлась фотография, к которой Лёва относился со всей страстью своей широкой души.

Меня он принял тепло. Мы показали друг другу свои фотоработы, и передо мной открылся необычный портретист и фотожурналист, стремящийся передать внутреннее содержание человеческого характера. Мои фотографии Лев охарактеризовал как элегантные.

В квартире Поляковых беспрестанно звонил телефон. Когда я приходил к Лёве, наши разговоры прерывались бесконечными звонками, и приходилось подолгу ждать, пока Лёва освободится, но телефон звонил снова, и иногда, проведя у Лёвы значительное время, я уходил, так с ним и не поговорив.

У Лёвы был обширный круг знакомых, и слов «нет», «невозможно» в его лексике не существовало. Возможно было всё.

Лёва стал приглашать меня к себе на фотосессии, где мы вместе снимали красивых манекенщиц из Ленинградского дома моделей, подружек и жён его многочисленных приятелей, натюрморты, составленные из расставленных по квартире предметов искусства, отрабатывая технику освещения в стилях Low Key и High Key.

Друзья и знакомые Лёвы относились ко мне немного свысока, так как я был слишком юн. Среди них мне особенно запомнились красивый и очень славный Юра Григорьев и его жена Рита, Тоня Козлова, Вика — жена известного ленинградского художника-иллюстратора Миши Беломлинского, тонкая, изящная Нина — любовница писателя Сергея Вольфа, Ляля Хорошайлова — жена известного на весь Ленинград своими дебошами и пьянством ассистента кинооператора Гены Хорошайлова, художник Эдик Копелян.

Лёва сделал выразительные портреты Иосифа Бродского и Анатолия Наймана, литературного секретаря Анны Андреевны Ахматовой. Выразительный фотопортрет Анны Ахматовой с шалью принёс ему известность в литературных и артистических кругах Ленинграда, а опубликованный в «Литературной России» портрет скульптора Сергея Конёнкова в связи с его 90-летием, принёс Льву Евгеньевичу признание в официальных кругах. Лев стал членом Союза журналистов СССР, давшим ему право быть свободным художником, кем он и стал, уйдя из НИИ спорта. От Союза журналистов Лёва получил полуподвал на улице Рубинштейна, служивший ему фотолабораторией. Этой лабораторией иногда пользовался и я.

Жена Лёвы, красивая, полнолицая и круглоглазая Лена была заведующей гримёрным цехом Большого драматического театра. У них родился сын Кирилл. Лёва часто гулял с сыном у зоопарка и Петропавловской крепости. Иногда в этих прогулках сопровождал Лёву и я. 

Мне хорошо запомнилась мама Лены — Прасковья Николаевна, добрая, простая женщина, жившая на Мытнинской улице, в комнате, похожей на пенал. Помню её смерть.

Фотографии Лёвы часто печатались в детском журнале «Костёр», служившем в те годы хорошей кормушкой для многих молодых писателей и журналистов.

Гонораров за фотографии на жизнь явно не хватало, и для заработка Лёве приходилось снимать «черепа» — так на бытовавшем тогда жаргоне фотографы называли съёмку детей в детских садах. Несколько раз я помогал ему печатать неимоверное количество этих «черепов».

Лёва познакомил меня с двумя своими приятелями — Леонидом Лубяницким и человеком без определённых занятий Володей Герасимовым, который что-то делал в «Костре».

У Лёни Лубяницкого, рыжего веснушчатого молодого человека, жившего, как и Лёва, на Невском проспекте, по которому он прогуливал свою огромную рыжую немецкую овчарку по кличке Ян, была машина — «Москвич-401», не вылезавшая из аварий и бесконечных ремонтов.

Незадолго до своего отъезда из СССР Лёва и Лёня сделали большой фоторепортаж о пребывании в Москве и Ленинграде оркестра Дюка Эллингтона, который появился в популярном молодёжном журнале «Смена» (№ 22, ноябрь 1971 г.; 16-17 с.- Прим. ред. #МузейЦСДФ). 

Приезд Дюка Эллингтона в СССР был значительным событием. До него никто из американских артистов джаза в СССР не приезжал. Купить билеты на его концерты было практически невозможно. Я и не мечтал об этом, но помог счастливый случай: меня пригласила одна знакомая, кавалер которой заболел и не смог пойти на концерт. Зная мою страсть к джазовой музыке, эта девушка позвонила мне, и, как говорится, «не было бы счастья, да несчастье помогло». Так я оказался среди счастливцев, которым довелось увидеть и услышать этого замечательного музыканта.

Прошло 25 лет, а передо мной всё ещё стоит картина... Тёмная сцена, луч прожектора высвечивает сидящего за роялем седого чернокожего пианиста с тонкими длинными пальцами. Пальцы мягко касаются клавиатуры... С первого же аккорда воздух заколыхался от звуков, таких знакомых по музыкальным передачам «Голоса Америки», но теперь вполне осязаемых. Вспыхивает полный свет, и оркестр предстаёт во всей красе — звука, цвета, лиц и инструментов. Зал ревёт от восторга, и я вместе с ним. В киноконцертном зале «Октябрьский» яблоку упасть негде. Сидят даже на ступеньках в проходах. Необыкновенный концерт и зрелище. Мастерство владения оркестром инструментами безупречное — кажется, боги снизошли на землю. Дюк Эллингтон строг и элегантен. По возвращении в Америку он умрёт, но тогда — живой, излучающий патриаршество мастерства, он отдаёт всего себя — просто, естественно, лучезарно, без единого лишнего жеста. Я никогда не забуду этот концерт. Много позже мне пришлось тесно работать с такими гигантами джаза, как Диззи Гиллеспи, Дэйвид Брубек и многими другими, с которыми я познакомился в бытность работы на израильском телевидении, но такого сильного впечатления я не испытывал никогда. 

За несколько лет до этого Лёве довелось снимать звезду мирового кино — Марлен Дитрих, которой он был представлен и о которой не мог рассказывать без волнения. У меня сохранилась фотография Марлен Дитрих, сделанная Львом Поляковым на её концерте во Дворце культуры им. М. Горького. Стройная женщина в платье с блестками, распростёршая миру свои объятия...

Лев Евгеньевич Поляков был обаятельным человеком, скорее Лёвушка, чем Лев. Похожий на шимпанзе, невысокого роста, с большими губами, бесконечно добрый, пытающийся помочь чем только можно. К нему я пришёл и остался на несколько ночей, когда в первый раз ушёл из дома и мать искала меня по всему городу. Лёва сказал мне тогда: «Гад, дуй к матери. Она страдает». Я не «подул», но слова эти запомнил на всю жизнь.

Его собственные отношения с Бэбэ были сложными. Мешало совместное проживание, сложности отделения и разделения. Поляковы бесконечно перестраивали и перекраивали свою квартиру. В 1973 году Лёва с женой и сыном уехал из Союза. За несколько месяцев до него уехал Лёня Лубяницкий.

Причин для отъезда было много, но главной была безысходность советской жизни, моральный и творческий тупик, в который зашли Поляковы, как и многие другие представители творческой интеллигенции в СССР в те годы.

Отъезд Поляковых совпал с большими изменениями в руководстве культурными учреждениями Ленинграда, когда за короткий срок сменился почти весь руководящий состав ленинградских киностудий и театров. Сняли с занимаемой должности директора «Ленфильма» И. Н. Киселёва, цыгана по национальности. Сняли директора киностудии «Леннаучфильм» В. А. Потаповича и многих других руководящих работников, пользовавшихся большим авторитетом и уважением в художественной среде. Проводилась чистка управленческого аппарата, немедленно отразившаяся на всех. Однако я забежал в своём рассказе слишком далеко.

Вскоре после неудачной попытки поступить во ВГИК мне позвонил Лёва и попросил приехать к ним и принести мои фотоработы. Оказалось, что в тот день у Поляковых гостил друг их семьи, известный советский кинорежиссёр Григорий Львович Рошаль, с которым Лёва хотел меня познакомить, имея дальний прицел на то, что в следующем году кинооператорский факультет ВГИКа будет осуществлять набор в мастерскую Л. В. Косматова — постоянного кинооператора Рошаля, с которым Григорий Львович был дружен.

Рошаль находился в прекрасном настроении, много шутил, рассказывал смешные анекдоты, но, когда Лёва представил меня, стал очень серьёзен, внимательно просмотрел мои фотографии и сказал: «Коля, если вы хотите поступить во ВГИК — смените фамилию. Рошаль своё уже сделал, а Шерману будет необыкновенно трудно пробиться». При этом Григорий Львович глубоко вздохнул.

Возможность перемены фамилии давно обсуждалась в моей семье. Я хотел стать Бегуновым, но мать к моменту получения мною паспорта в 16 лет всё ещё оставалась Шерман, и я не мог сменить фамилию. Она вернула себе девичью фамилию много позже. Тогда, находясь под её влиянием, я считал, что с отцом меня ничего не связывает, я не понимал, кто был мой отец, и никак не хотел его знать. По паспорту я был Шерман Николай Исаевич, русский. Про евреев и еврейство не знал ничего.

Знакомые евреи говорили на прекрасном русском языке и не были для меня другой национальностью, как украинцы или узбеки, имеющие свой родной язык. Я не проводил различия между евреями и русскими. О языке иврит никогда не слышал, а про идиш знал только то, что это был домашний язык семьи отца, и в газетных киосках можно было купить журнал «Советише Геймланд» («Советская родина»), издаваемый на этом языке. Израиль ассоциировался у меня с апельсинами. Еврейство никак не касалось меня, пока вопрос фамилии и принадлежности не был поднят Г. Л. Рошалем в совершенно другом для меня свете.

Мать не была антисемиткой. Я никогда не слышал от неё ни одного плохого слова об евреях. Об отце я знал, что он «негодяй и мерзавец» как человек, но эти определения никоим образом не связывались матерью с национальностью.

Интересно, нося фамилию Шерман, я не был Шерманом, не отдавал себе отчёта в том, что это значит (отец, кровь, гены...). Но я не был и Бегуновым. Иными словами, я не чувствовал тогда родства с отцом, не ощущал это так, как ощущаю сейчас, но для меня это чувство никоим образом не было связано с национальностью — только с личностью. Я мог быть тогда кем угодно: Ивановым, Кацем, Петровым, Пашаевым, Рабиновичем. В моём сознании не было ни национальной гордости (еврей, русский, казах...), ни связи с продолжением рода, клана. Я замыкался на самом себе, я был для себя, не связанный никакими условностями и безусловностями с обеими сторонами; более того, то, что я видел в детстве у Бегуновых, я не любил, а семью Шерман не знал, а то, что знал, было ничем, как пропагандой матери, ненавидевшей отца как личность. Внутренне, подсознательно, я хотел свободы, независимости от обеих сторон, поэтому совет перемены фамилии упал на подготовленную почву. Рошаль об этом, конечно, не знал. Он рассуждал практически. Принимал ли он меня за еврея или за кого-либо ещё — не знаю; думаю, что для него, ассимилированного и русифицированного советского еврея, такой вопрос не стоял, хотя он, бесспорно, знал и чувствовал, куда и откуда дует ветер.

Года за два до этой встречи мой приятель, диктор-практикант Ленинградского радио, выпускник Ленинградского университета, полонист Владимир Карнаухов женился на очаровательной сотруднице расчётного отдела Комитета по радиовещанию и телевидению Ленинграда Валентине Чуриковой и, взяв её фамилию, стал Чуриковым (как потом выяснилось, назло своей матери-мегере, которая даже на свадьбу не пришла), и в его жизни ровным счётом ничего не изменилось, кроме того, что он стал мужем и отцом.  

Я знал, что многие евреи на ЛСТ имели русские фамилии. Советский закон разрешал перемену фамилии при вступлении в брак для обеих сторон и при выдаче первого паспорта. В РСФСР паспорт выдавался по достижении 16 лет, и если родители имели разные фамилии, то можно было взять любую из них. В законе также имелась статья, разрешающая перемену фамилии, если она звучала неблагозвучно. У моей двоюродной сестры Иры была институтская подруга по имени Аня Пипкина. Аня вышла замуж за немца и уехала в Восточную Германию, сменив фамилию на немецкую. 

На Ленинградской кинохронике работали ассистентами кинооператора два симпатичных молодых человека по фамилии Рожин и Харин, но они фамилий не меняли.

Женившись на Наталии Завьяловой, я принял её фамилию и стал Завьяловым.

Лев приехал поздравить нас, но сразу же уехал.

Поляковы по-разному отнеслись к моему решению жениться. Лена говорила, что это к лучшему, что так и должно быть, а Лёва считал, что это ни к чему хорошему не приведёт, и оказался прав.

Лёва всегда помогал мне, чем только мог. Ему я обязан знакомством с кинооператором Борисом Вениаминовичем Лебедевым, который привёл меня на «Леннаучфильм». Лёва рекомендовал меня кинооператору Якову Ильичу Склянскому, с которым мне довелось работать. Через Лёву я познакомился с операторами «Ленфильма» Дмитрием Долининым, Владимиром Ковзелем, Александром Чечулиным.

Лёва Поляков обладал способностью сводить людей, мирить тех, кто был в ссоре, хотя на словах он часто повторял, приводя в пример роман Франсуа Мориака «Клубок змей», что самое большое удовольствие — это начать интригу и наблюдать её со стороны.

Лёв Поляков научил меня, как можно получать в Публичной библиотеке книги, не разрешённые к прочтению.

Лёва был для меня мостом в идеи, жизнь, простирающиеся за пределы той, в которой мы все жили. Он был жизнерадостным, весёлым, неунывающим человеком, и я благодарен судьбе и знакомой моей матери за то, что был с ним знаком.

Однажды, в тяжёлый период, предшествующий разводу с Наталией Завьяловой, Лев пригласил меня на съёмки первой в СССР операции на открытом сердце, проводившейся известным ленинградским кардиологом М. Тартаковским в Первом медицинском институте. Больному должны были присоединить к сердечной мышце аппарат, заставляющий её сокращаться чаще посредством радиосигнала от передатчика, который тот должен был постоянно носить с собой. Тартаковский просил Лёву снять операцию на киноплёнку, и я, воспользовавшись случаем, решил сделать фоторепортаж по курсу фотокомпозиции (в то время я был студентом 2-го курса заочного кинооператорского факультета ВГИКа).

Мы с Лёвой провели в больнице целый день, наблюдая и снимая приготовление больного к операции и саму операцию, успешную и произведшую на меня большое впечатление. То, что я тогда увидел, на какое-то время отвлекло от личных переживаний. Лев предоставил мне возможность увидеть иные страдания, не оставившие меня безучастным.

25 января 1973 года я пришёл на проводы Лёвы и Лены, получивших разрешение на выезд из СССР. На проводах разыгралась отвратительная драка между писателем Владимиром Марамзиным и переводчиком Агентства печати «Новости» Анатолием Давыдовым, попросившим через год политическое убежище в американском посольстве в Токио.

На прощание Лёва сказал мне: «Это всё. К нам приходить тебе больше не нужно. Думай о себе». Мы крепко обнялись, и больше я Лёву не видел.

Позже до меня доходили слухи, что он работал фотографом у Жака Кусто, пытался устроить своё фотоателье в Нью-Йорке, что его крепко надул лучший друг Леонид Лубяницкий. Знаю, что Лена умерла, что есть проблемы с сыном, что Лёва водил такси...

Не могу объяснить причину 27-летнего перерыва в наших отношениях. Наверное, принял слишком буквально совет Лёвы думать о себе. Прошло 27 лет, полных множества событий, но я никогда не забывал Льва Евгеньевича. Ощущение обаяния и влияния его личности не ослабевало со временем, напротив, мне всё больше и больше не хватало его присутствия, я очень скучал по нему. Не знаю, какая сила толкнула меня найти его адрес в интернете, но, набирая номер телефона (первый среди множества Поляковых, проживающих в Нью-Йорке), я волновался, как юноша, спешащий на первое свидание, да оно и вправду было так — свидание с юностью и молодостью.

Это был Лев, который сразу меня узнал, и наш разговор, эмоциональный и трепещущий, происходил, как будто не было этих лет, как будто мы расстались вчера, и новости, порой ужасающие, как будто не относились к прошедшим десятилетиям, а к одному долгому дню.

Год телефонных разговоров — длинных и коротких. Год вопросов и ответов, рассказов, полных не только горечи, но и юмора. Как молоды мы были 27 лет тому назад? Как наивны? Как преданы профессии?

Летом 2002 года состоялась наша встреча. Лев не смог сразу найти место для стоянки, и я стоял, нервничая, при выходе из аэропорта Кеннеди. Затем... Затем были бессонные ночи, полные монологов и диалогов, бесконечные поездки по городу и встречи — и с прошлым, и с настоящим. Я был в Америке впервые, и Лёва старался показать, рассказать, объяснить всё и вся. За считанные дни полно и подробно мне был представлен мир, в котором он жил.

Мне было 26 лет, когда Лёва уехал из Ленинграда. Наверное, в его памяти я остался мальчиком и юношей, но сейчас, через 30 лет, я предстал перед ним зрелым, опытным человеком, и мне было приятно ощущать, что я не разочаровал Льва Евгеньевича — ни профессионально, ни человечески.

Нынешние обстоятельства наших жизней не позволяют сесть в самолёт, но обстоятельства переменчивы, и я верю, что этот момент настанет, а пока мы продолжаем нескончаемый диалог по телефону, разговаривая практически каждую неделю. 

Мельбурн. 2000–2008 гг.

Фотографии предоставлены автором.

____________________________________

Лев Евгеньевич Поляков скончался 01 декабря 2024 года в Нью-Йорке. Об этом сообщил Музей "«Полторы комнаты» Иосифа Бродского" на своем канале в Телеграм.