Илья Копалин: Учитель, друг

Из книги «Дзига Вертов в воспоминаниях современников» / Составители: Елизавета Игнатьевна Вертова-Свилова, Анна Львовна Виноградова (Изд. — М. : «Искусство», 1976; с. 280 с ил.; 24 л. ил. ; с. 104-112).

Дзига Вертов. Как мне рассказать о нем, какие найти слова, чтобы обрисовать образ этого дорогого мне человека, учителя, друга?

Наше знакомство относится к далекому 1923 году, когда в подмосковную деревню Павловское-Лужецкое он приехал со своей группой для съемки первого большого фильма «Киноглаз».

С тех пор прошло много лет, но в памяти живы воспоминания об этой первой встрече.

На мне еще серая шинель, воинскую службу я прохожу в Москве, а моя родная деревня находится в пятидесяти километрах от Москвы. Сюда я езжу к родителям в выходные дни, в дни своего отпуска, сюда я и приехал в тот самый день, когда произошло мое первое знакомство с «киноками».

Для деревни это было событием. Еще бы! Недалеко от деревни, на красивом берегу Истры расположился пионерский лагерь. Его-то и приехал снимать Вертов. Наслушавшись рассказов об этом событии, а для тихой деревни это было действительно событием, я с большим интересом ожидал встречи с киногруппой.

Как сейчас помню, по широкой улице деревни идет группа незнакомых людей. Их четверо. Это Вертов, Кауфман, Свилова и администратор Кагарлицкий. Они шли, направляясь в школу, где собиралась молодежь на «особое» собрание, посвященное открытию пионерского лагеря.

Они шли медленно, вглядываясь в дома, в людей, и люди внимательно рассматривали их, одетых совсем не по-деревенски. Вертов и Кауфман были в изящных кожаных куртках, их ноги обтягивали блестящие краги, и только Свилова была одета просто и ничем не выделялась среди деревенских девушек.
В школе собралась молодежь. Все с интересом ждали, о чем будут говорить «киношники».

Меньше всего говорил Вертов об открытии лагеря, он говорил о кинохронике, о «киноках», рассказывал о том, что они снимают жизнь, о том, что деревенская молодежь должна помогать им.

Сыпались вопросы, а Вертов в своих ответах все развивал и развивал задачи «киноков». Беседа затянулась надолго. Я слушал с интересом, а после окончания беседы подошел к Вертову, и мы познакомились.
Так началось это знакомство с группой «киноков», которое продолжалось много лет.

Открылся пионерский лагерь, окончились съемки, уехала из деревни съемочная группа, оставив после себя организованную ими группу «киноков-наблюдателей».

Моя связь с Вертовым и его группой, завязавшаяся в эти дни, продолжалась и в Москве. Обычным стали мои путешествия с ходынского аэродрома, где проходила моя служба после окончания авиационного училища, на Тверскую, 24, где помещалось Культкино и где работала группа «киноков».

На всю жизнь в моей памяти остались эти посещения мрачного подвала, где в одном углу, ярко выхваченном из темноты, стоял монтажный стол, за которым всегда сидела неизменный помощник Вертова Елизавета Свилова, и где по коридорам, образованным висевшей на шпагате пленкой, расхаживал Вертов, внимательно всматриваясь в тот или иной кусок. Иногда он останавливался, резко выхватывал тот или иной кадр, подавал Свиловой, говоря:

— Полметра... 15 кадров...

Это шел монтаж очередного журнала «Киноправда».

Я тщательно наблюдал за процессом, пытаясь понять, что же происходит в эти чудесные мгновения, когда создаются основы будущего произведения.

Иногда в подвал спускался Кауфман. Это случалось чаще всего, когда он возвращался с очередной съемки или готовился к ней. В отличие от своего брата Вертова, всегда молчаливого и вдумчивого,
Кауфман с шумом врывался в подвал и еще на ходу начинал излагать планы нового сюжета, новой оригинальной съемки, которую он придумал. Вокруг предложений Кауфмана иногда возникал спор, он разгорался, и Вертов прекращал монтаж. Порой спор затягивался до самой поздней ночи или переносился на квартиру Вертова в Козицком переулке или на квартиру Кауфмана на Собачьей площадке.

Эти споры, эти дискуссии, эти обсуждения тех или иных новых приемов съемок, монтажа постепенно втягивали и меня в процесс создания фильма. Уже не один раз Вертов предлагал мне после демобилизации перейти работать в кино. Но до демобилизации было еще далеко, да и к тому же страшило это новое, незнакомое для меня поприще — кинематограф. Но Вертов, Кауфман, да и вообще вся немногочисленная группа «киноков», делали все для того, чтобы приобщить нас, молодых, к новому виду искусства. Они охотно приглашали нас на общественные просмотры, которые периодически проходили в Культкино и в Ассоциации революционных кинематографистов (АРК).

Особенно интересно проходило обсуждение работ Вертова. Как правило, все вертовские работы подвергались острой критике.

Критиковали все: и монтаж и ракурсы съемок. Одним словом, все то новое, что вводили Вертов и Кауфман в свои произведения. Иногда мы, молодые участники этих просмотров — я, Борис Кудинов, Петя Зотов, Иван Беляков, художник Бушкин — втягивались в такие споры, пытаясь взять под защиту работы Вертова и его группы. Но все наши выступления подвергались резким окрикам — «опять Вертов привел своих адвокатов»...

Для меня лично эти просмотры и обсуждения были великолепной школой.

Разве я могу забыть хотя бы свое первое выступление после доклада Перцова о кинохронике? Или разве можно забыть первое впечатление, когда я увидел и услышал Маяковского? Или когда Вертов познакомил меня с Эсфирью Шуб, Алексеем Ганом, Григорием Болтянским и другими видными деятелями кино?

Навсегда остался в моей памяти общественный просмотр, который состоялся в кинотеатре «Художественный» в 1924 году.

Вертов окончил свою первую серию «Киноглаза». На просмотр ее собрался весь цвет кинематографии и литературы (так было всегда, когда шел фильм Вертова). На этот просмотр Вертов пригласил и нас, «киноков», в том числе и несколько ребят из той деревни, где снимался этот фильм. Вертов, как обычно, волновался. Кончился просмотр. Началось обсуждение фильма. И началась, я бы сказал, обычная ругань в адрес Вертова. Отдельные выступления в защиту фильма и его создателей тонули в хоре тех, кто кричал: «Кто позволил Вертову тратить пленку?», «Это не фильм, а чепуха» и т. д.

Вертов, взволнованный, ходил где-то в конце зала. Не помню, что со мной произошло, но я, не привыкший к общественным выступлениям, вдруг сорвался с места и вскочил на сцену. Я уже не помню сейчас, что я говорил, помню только, что всех, кто выступал с критикой Вертова, я назвал не понимающими интересов зрителя, не понимающими, что нужно зрителю. Говорил я, видимо, резко и, может быть, оскорбительно, потому что поднялся шум, крик, аплодисменты. Под этот шум я сошел со сцены и очутился в объятиях Вертова. — Спасибо! — оказал он. На глазах его были слезы.

Тысяча девятьсот двадцать пятый год. После шестилетнего пребывания в армии наступил момент моей демобилизации. Вертов все настойчивее напоминал мне о своем предложении идти работать в группу «киноков». Но я думал: кем я буду работать? Они режиссеры, операторы. А кто я? Что я буду делать в этой группе? К тому же я учусь уже на третьем курсе Механико-электротехнического института. И вот один из просмотров фильмов Вертова решил все.

Я смотрел «Ленинскую киноправду» и «В сердце крестьянина Ленин жив». Трудно описать волнение, которое охватило меня. После этого для меня перестал существовать вопрос, идти работать в кино или нет. Было только одно препятствие: как к этому отнесутся родители.

Вертов нашел выход. Он сказал: — Пусть они посмотрят фильмы о Ленине.

Это было действительно блестящее предложение. Моя мать приехала из деревни в Культкино, и Вертов показал ей два номера «Киноправды», посвященные Ленину. Мои опасения, поймет ли их мать, испарились с первых же минут просмотра. Она как завороженная смотрела на экран, изредка вытирая слезы. Когда кончились фильмы, она встала, подошла к Вертову, поцеловала его и, обращаясь ко мне, сказала:

— Да, сынок, если вы будете делать такие картины, то иди работать в кино.

И вот в 1925 году я пришел в группу Дзиги Вертова и был зачислен в должности «киноразведчика». Сейчас этой должности нет, но тогда это была конкретная работа: я должен был узнавать, разведывать о важных событиях, явлениях, фактах, об интересных делах людей для того, чтобы фиксировать их для кинохроники. Это была увлекательная работа, которая давала большой опыт и практические навыки по созданию периодической кинохроники.

Правда, в этой должности я проработал недолго, вскоре мне было поручено создание первых номеров журнала «Совкино». До этого периодическая хроника выходила под различными названиями, но это издание было новое, и в работе над его первыми номерами мне оказал большую помощь Н. Кармазинский.

Вспоминая сейчас о первых своих шагах в кино, я вижу, как смело и решительно выдвигал Вертов молодежь на самые ответственные участки документального кино. Вертов доверил мне новую большую работу, хотя я выпустил только шесть номеров журнала.

В то время Московский Совет для своего отчета заказал Культкино сделать документальный фильм. Культкино предложило эту работу группе Вертова (кому же еще — другой группы не существовало). Но Вертов в этот период был занят не менее ответственной и сложной работой, которая создавалась по заказу Госторга и вышла впоследствии под названием «Шестая часть мира».

Поэтому, приняв предложение Московского Совета о создании отчетного фильма, Вертов сказал: — Слушай, Копалин, вот вы вместе с Беляковым и займитесь этой работой. Ты иди в Моссовет, послушай, какую картину они хотят, обдумай все с Беляковым, составьте план и начинайте снимать.

Из разговоров в Моссовете мы поняли, что от нас требуют создания фильма-отчета о деятельности Московского Совета.

Детально ознакомившись с объектами съемок, я составил план. Вертов посмотрел его и одобрил, внеся свои поправки. Начались съемки.

Работа с оператором Беляковым многому научила меня. Мы пытались снимать с движения, искали интересные объекты. Когда сейчас я вспоминаю о некоторых эпизодах этой съемки, у меня невольно кружится голова и я думаю, сколько же нужно было бездумной отваги, чтобы карабкаться по обледенелым крышам гостиницы «Метрополь», взбираться на фабричные трубы Трехгорки, ища оригинальные точки съемки.

Параллельно с фильмом о деятельности Моссовета снимался и фильм о работе Госторга, к работе над ним Вертов тоже время от времени привлекал нас с Беляковым.

Кончились съемки, Вертов просмотрел весь отснятый материал для фильма «Шагай, Совет!», предложил кое-что доснять и сел за монтаж. Когда завершился монтаж, мы были поражены: это был совсем не тот фильм, о котором думал Московский Совет. Это был не агитфильм, не отчет о работе Моссовета, а волнующая поэма о Москве — столице Страны Советов.

Фильм «Шагай, Совет!» с успехом прошел по экранам страны и остался на многие десятки лет одним из лучших фильмов Вертова. И сейчас его смотрят, изучают как одно из великих творений большого мастера.

Та же история произошла и с фильмом «Шестая часть мира», снятым по заказу Госторга и ставшего великолепной страницей в истории советского документального кино.

Но, несмотря на огромный успех обоих этих фильмов, они не были приняты заказчиками, что поставило Вертова и его группу в трудное положение.

Это, а также ряд других обстоятельств заставили Вертова принять предложение работать на Украине. Вместе с ним на Украину уезжали Кауфман и Свилова.

Помню наш последний разговор: — Ну что ж, Копалин, вот и распалась наша группа «киноков».

Но ты не унывай, ты теперь уже режиссер, работаешь хорошо, у тебя большие планы, не забывай «киноков», и мы тебя не будем забывать.
Да, мы никогда не забывали ни первых дней нашей встречи, ни первых опытов нашей работы, ни тех встреч, которые перешли в прочную дружбу.

Я внимательно следил за тем, что делал Вертов на Украине, и при первой возможности старался рассказать и показать ему то, что я снимал уже самостоятельно, как режиссер, в Москве.

А на Украине он сделал фильмы, которые так же, как и предыдущие его работы, вошли яркими страницами в историю советского кино. Я имею в виду фильм «Одиннадцатый» и «Симфонию Донбасса», первую звуковую картину Вертова.

В 1933 году Вертов вернулся в Москву и на студии «Межрабпом-фильм» создал свой лучший фильм — «Три песни о Ленине». Тема Ленина всю жизнь волновала Вертова. О Ленине он сделал два замечательных фильма: «Ленинская киноправда» и в «В сердце крестьянина Ленин жив». Всю жизнь он обдумывал ленинскую тему, прежде чем реализовать ее в своем шедевре — «Три песни о Ленине».

После одного просмотра этого великолепного фильма я спросил у Вертова, почему он решил создать его на материале народов Средней Азии. Он ответил: — Народы этой окраины России были в прошлом наиболее угнетенными, наиболее отсталыми, и свет ленинских идей возродил их к жизни.

Много раз в разных аудиториях я смотрел «Три песни о Ленине» и каждый раз убеждался, с каким глубоким волнением воспринимает зритель это проникновенное и яркое произведение.

Вертов сталкивает кадры Ленина, лежащего в гробу, с кадрами Ленина живого, обращающегося к народу. Он делает переброски из одного района в другой, из одной части страны в другую, составляет поэтические строки, чередуя кадры мчащегося поезда с гробом Ленина, с кадрами прекратившегося по всей стране движения поездов, пароходов, машин и застывшей среди поля фигуры женщины, услышавшей траурные гудки. Можно было бы без конца перечислять, казалось бы, очень простые, но очень смелые режиссерские приемы и находки, которые делают фильм простым, но в то же время и волнующим и значительным.

«Три песни о Ленине» смотрятся сегодня и будут с волнением смотреться многие годы как свидетельство большого мастерства, исключительной преданности Вертова ленинской теме, которую он пронес через свою жизнь.

Незадолго до войны Вертов работал на Центральной студии документальных фильмов в Москве. Здесь он создал такие значительные фильмы, как «Колыбельная», «Серго Орджоникидзе» (совместно с режиссерами Я. Блиох и Е. Свиловой), а также поэтический фильм «Три героини» о замечательных советских летчицах Осипенко, Гризодубовой и Расковой.

Война разлучила меня с Вертовым на многие годы. Он уехал в Алма-Ату, я остался в Москве.

В послевоенные годы, оба живя в Москве, мы часто встречались на студии, но редко в домашней обстановке, как это бывало раньше.

Сейчас, спустя много лет после того, как Вертова не стало, я понимаю, что влияние его на мою работу, на мою жизнь никогда не пресекалось.

Я рассматриваю сохранившиеся у меня в архиве документы и удивляюсь, поражаюсь масштабам его мышления.

Вот творческая карточка, в которой отражена его жизнь с 1917 по 1947 год. Она интересна не только тем, что там перечислено все, что сделано этим мастером,— она интересна теми планами, которые изложены в этой карточке. Их десятки, сотни — этих планов, осуществленных и не осуществленных.

Например, фильм «Киноглаз» вышел в одной серии. А ведь задуман он был в шести сериях. У меня сохранились названия этих серий и перечень тем.

Первая: показать жизнь Советского Союза.
Вторая и третья: связь Советского Союза с жизнью народов Америки и Европы.
Четвертая: СССР — гимн труду.
Пятая (в двух частях): первая — хаос мира, вторая —расшифровка мира.
Шестая: прозрение и организация мира.

Тот, кто видел первую и единственную серию «Киноглаза», помнит, сколько в ней кинематографических находок, интересных операторских и режиссерских решений. Еще больше их в таких фильмах, как «Человек с киноаппаратом», «Одиннадцатый», «Симфония Донбасса».

Вертов рано ушел из жизни. Но то художественное наследство, которое он оставил после себя, будет вдохновлять, учить кинематографистов еще многие годы.

Нам, которые жили и работали вместе с Вертовым, навсегда запомнились его убежденность в великом значении документального кинематографа, глубокая партийность, великая ответственность перед народом за свое творчество. Даже тогда, когда он почувствовал, осознал близость смерти, он прежде всего думал о судьбе любимого им искусства и о том, что он оставит в наследство тем, кто будет после него развивать, двигать вперед, совершенствовать это искусство.

Помню наш разговор в больничной палате, куда я зашел навестить его.

— Знаешь, Копалин, я настаиваю, чтобы врачи отпустили меня перед операцией, которую мне предлагают сделать, недели на две домой. Я отдохну, окрепну и тогда приду на операцию.

Врачи его отпустили, а он, приехав домой, принялся тщательна приводить в порядок свой архив, записи, планы, проекты, переписку. Зная, что уходит из жизни, он хотел оставить нам, живущим, все в полной ясности, в полном порядке.

И когда я бывал в квартире, где жил он и верная спутница его жизни Елизавета Игнатьевна, я воочию видел это огромное богатство архива, над которым до последнего своего часа неустанно и кропотливо работала Елизавета Игнатьевна.

Вертов рано закончил свой путь, но то, что он успел сделать, стало достоянием кинематографистов всего мира. Его фильмы смотрят, у него учатся, ему стараются подражать.

Несколько лет назад мне вместе с писателем Борисом Агаповым довелось быть в Париже по приглашению Парижской синематеки.

В течение нескольких дней мы показывали советские документальные фильмы, в том числе и фильмы Вертова. Надо ли говорить, как переполнены были и зал синематеки и зал кинотеатра, где шел показ наших фильмов и особенно когда шли фильмы Вертова.

Молодежь, заполнявшая зал, жадно слушала рассказы о Вертове, внимательно смотрела его фильмы, а после просмотра засыпала нас вопросами о его жизни и творчестве. Мы привезли один фильм
Вертова, но в синематеке оказались и другие его ленты—«Человек с киноаппаратом», «Шагай, Совет!».

Так было и в Амстердаме и в Гааге, где мне довелось побывать по приглашению режиссера Б. Хаанстры. Включенные в программу показа, фильмы Вертова также вызвали большой интерес зрителей, до отказа заполнивших зал кинотеатра и просмотровый зал киношколы в Амстердаме.

Нельзя не вспомнить, с каким успехом прошел в 1967 году в дни Международного кинофестиваля показ фильмов Вертова в Лейпциге. В течение нескольких дней зрители заполняли зал кинотеатра, где демонстрировались фильмы Вертова, внимательно слушали воспоминания о Вертове операторов его фильмов М. Кауфмана и А. Лемберга, прибывших в Лейпциг на неделю вертовских фильмов по приглашению кинематографистов ГДР.

Не меньший успех имел показ фильмов Вертова и в столице Австрии Вене, где демонстрировались «Три песни о Ленине» и «Человек с киноаппаратом». Перед просмотрами с рассказами о Вертове выступала Е. И. Свилова-Вертова. Ее слушали с большим интересом и горячо приветствовали.

Не угас интерес к Вертову и во Франции. Французский режиссер Луи Дакэн подарил мне книгу «Дзига Вертов», написанную известным исследователем мирового кино Жоржем Садулем. Там же вышла переведенная на французский язык книга «Дзига Вертов. Статьи, дневники, замыслы» с интересной вступительной статьей советского киноведа С. В. Дробашенко.

Вертова нет, но он живет в поисках новых путей, новых открытий в искусстве документального кино. И задача нас, живущих, и тех, кто будет жить и творить после нас, творчески развивать и обогащать это наследство, помнить, что у истоков его стоял большой художник, преданный своей Родине, своему народу.